4 часть

Нужно вернуться к Артёму и попробовать обдумать дальнейшие действия- решила девушка и стала возвращаться назад. Тварь хоть и не спешила больше но и не отставала, слыша ее шибуршения по койкам.Вернувшись в начало вагона она пересела к брату. Тот все еще спал, хотя теперь и лежа а не сидя как до этого.

Наконец она добралась до их полки. Артём всё ещё спал — хотя теперь уже не сидел, прижавшись к стенке, а лежал. Должно быть, во сне он сам сполз на матрас, свернулся калачиком и теперь тихо посапывал, поджав колени к животу. В темноте он казался совсем крошечным — маленький комочек на огромной, пустой полке.

Лена бесшумно забралась на своё место. Осторожно, стараясь не разбудить брата, она вытянула из-под него одеяло — одним аккуратным, натренированным движением, которое много раз проделывала дома, когда Артём засыпал перед телевизором. Мальчик не проснулся, только что-то пробормотал во сне и перевернулся на бок.

Лена укрыла его одеялом, подоткнула края, а потом переложила брата ближе к окну — подальше от края полки, чтобы он не скатился во сне. Босые ноги Артёма оказались рядом с её коленями. Она посмотрела на них — маленькие, грязные после всего, что случилось, но живые. Тёплые.

Потом она приподнялась, ухватилась за край багажного отсека и заглянула внутрь. Их вещи лежали там — рюкзак, пара пакетов, свитера, которые бабушка сунула в дорогу. Лена запустила руку внутрь и стала тихо перебирать содержимое.

«Может, старички положили что-то, что могло бы нам сейчас помочь?» — подумала она.

Она достала всё, что было: тёплую кофту Артёма, свою толстовку, какие-то носки, пачку печенья, которую она купила на вокзале. Ни аптечки. Ни ножа. Ни фонарика. Ни даже спичек.

Только одежда и еда.

Ничего полезного для того, чтобы защититься или выбраться.

Лена вздохнула. Надела свою кофту — сразу стало теплее, хотя ткань противно липла к потной, уставшей коже. Артёмову кофту она аккуратно положила поверх одеяла, как ещё один слой. Мальчик даже не шевельнулся.

Потом Лена заглянула в багажный отсек напротив — тот, что над соседней полкой. Пусто. Абсолютно. Только пыль на дне.

Она уселась в ноги брата, привалившись спиной к холодной стенке, и стала думать.

Тишина давила. Только колёса молчали, только тварь иногда шуршала внизу.

Лена подняла глаза и посмотрела в конец вагона.

Тварь лежала. Прямо в проходе, ближе к выходу в тамбур проводницы. Она свернулась клубком — серым, скользким, с торчащими углами лопаток и длинными лапами, вытянутыми вперёд. Её голова покоилась на передних лапах, уши то наставлялись вперёд, то расслабленно опадали. Тварь не спала — Лена видела, как иногда вздрагивают её ноздри, втягивая воздух, как шевелится кончик длинного, раздвоенного языка. Но она не двигалась с места. Лежала и ждала.

Лена перевела взгляд на первую боковушку — ту, что у самого тамбура. Она была забита всяким барахлом. Старые матрасы, свернутые в рулоны. Запасное постельное бельё в полиэтиленовых пакетах. Какие-то тряпки, подушки, одеяла. Всё то, что проводницы обычно хранят в своих служебных отсеках.

«Много вещей, — подумала Лена. — Целая куча».

И вдруг её осенило.

Мысль пришла резко, как удар — чёткая, почти безумная, но такая простая, что Лена удивилась, почему не подумала об этом раньше.

«А что, если скинуть всё это на тварь?»

Она представила: гора тряпья, матрасов, белья — всё это падает сверху, накрывает тварь, придавливает её к полу. Та слепая. Она не увидит, что на неё падает. Она запутается в тканях, завязнет в складках, не сможет выбраться. Её обездвижит. Может быть, не навсегда, но хотя бы на несколько минут. А за эти минуты они с Артёмом смогут спуститься, добежать до тамбура, открыть дверь и вырваться из этого вагона.

Лена замерла, обдумывая план.

«Это сработает, — сказала она себе. — Должно сработать».

Сердце забилось быстрее. Впервые за всё это время в груди появилось что-то, похожее на надежду — не на ту слабую, теплящуюся искру, которая была в начале поисков, а на настоящую, почти отчаянную веру в то, что они смогут выбраться.

Она повернулась к брату.

— Артём, — прошептала она. — Тём, просыпайся.

Мальчик не реагировал. Спал тяжело, глубоко — той непробудной детской дремотой, когда организм отключается после пережитого ужаса.

Лена легонько потрясла его за плечо. Потом сильнее.

— Тём, — снова позвала она. — Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь.

Артём всхлипнул во сне, дёрнулся, но не проснулся. Только сжался сильнее, подтянул колени к подбородку.

Лена посмотрела на него, потом — на тварь внизу. Та всё так же лежала в проходе, и её хвост — длинный, голый, похожий на крысиный — медленно бил по полу, как у кошки, которая затаилась перед прыжком.

Времени почти не оставалось.

— Артём! — уже громче, почти в голос, прошептала Лена и тряхнула его за плечо так, что голова мальчика мотнулась. — Проснись. Пожалуйста.

Глаза Артёма дрогнули. Он заморгал, пытаясь сфокусироваться, сел, потирая кулачками лицо.

— Что? — сонно, испуганно спросил он. — Лена? Что случилось?

Лена прижала палец к губам.

— Тихо, — сказала она. — У меня есть план. Но мне нужна твоя помощь. Слушай внимательно.

— Тём, иди сюда, — позвала Лена.

Она посадила младшего брата к себе на колени. Артём всё ещё тёр глаза кулачками — сонный, взъерошенный. Он послушно привалился к сестре, всё ещё не до конца понимая, что происходит.

Лена указала рукой в конец вагона.

— Видишь ту боковушку? — прошептала она.

Они сидели на своей полке — той, что у окна. Прямо напротив, через проход, находилась такая же верхняя боковушка. Пустая, аккуратно застеленная. А слева от неё, чуть дальше по ходу вагона, темнели ещё две койки — и вот они были забиты под завязку.

Матрасы, свёрнутые в рулоны, стояли вертикально, прижатые к стене. Подушки громоздились одна на другой, образуя шаткую башню. Одеяла в полиэтиленовых пакетах лежали поверх всего этого добра, а из-под них торчали углы запасных простыней и наволочек. Верхние багажные отсеки над этими койками тоже были полны — оттуда свисали какие-то тряпки, края матрасов, углы пакетов. Казалось, что проводница годами складировала здесь всё, что могло пригодиться в дороге, и теперь это хозяйство занимало всё пространство — от пола до потолка, от стенки до края полок.

Артём посмотрел туда, куда показывала сестра, и кивнул.

— Я сейчас пересяду на ту боковушку, — сказала Лена, кивнув на пустую полку напротив. — А ты пока сиди здесь, на краю. Как только я скину всё это бельё на тварь — ты быстро спускаешься вниз и бежишь к двери в тамбур. Быстро и тихо. Я скину и побегу следом. Понял?

Мальчик опустил взгляд — туда, где под ними угадывался пол вагона. Несколько секунд он молчал, переваривая инструкцию. Потом поднял глаза на сестру и медленно, по слогам, повторил:

— Ты скидываешь… я бегу к двери....

Лена одобрительно кивнула и погладила брата по голове. Волосы у него были мягкие, спутанные после сна, пахли домом и чем-то детским.

— Всё правильно, молодец, — сказала она. — Жди моего сигнала.

Она осторожно перебралась через проход и устроилась на пустой боковушке напротив. Теперь она сидела лицом к их общей полке, где остался Артём, и чуть повернув голову влево, видела гору белья — прямо рядом с собой, на соседних койках. Достаточно было вытянуть руку, чтобы зацепиться за край матраса или поддеть пакет с одеялами.

Артём тем временем сполз на край их полки, согнув ноги в коленях и замер, глядя на сестру.

Лена замерла на пару секунд, глядя вниз.

Тварь спала.

Она лежала прямо в проходе, метрах в трёх от Лены, свернувшись клубком. Её серая, скользкая кожа тускло поблёскивала в темноте. Бока мерно вздымались — глубокое, ровное дыхание спящего зверя. Уши не наставились вперёд, а расслабленно лежали на голове. Хвост замер неподвижно. Тварь ничего не слышала, не чуяла — она просто спала.

«Сейчас или никогда», — подумала Лена.

Она медленно, бесшумно вытянула руку к горе белья — туда, где на самом верху лежал тяжёлый рулон матраса. Пальцы нащупали край полиэтиленовой упаковки. Лена взялась покрепче, подтянула к себе — и изо всех сил дёрнула всю конструкцию вниз.

В последнюю секунду, когда гора уже начала заваливаться, тварь проснулась.

Её голова резко взметнулась вверх, уши наставились вперёд, пасть раскрылась в беззвучном оскале. Она попыталась вскочить — но было поздно.

Матрасы, подушки, одеяла, пакеты — всё это с глухим, тяжёлым грохотом обрушилось на неё сверху. Огромная куча тряпья накрыла тварь с головой, придавила к полу, завалила целиком. Лена услышала приглушённый, удивлённый скулёж, который тут же оборвался — и наступила тишина.

Лена не стала ждать ни секунды.

Она посмотрела на брата и резко кивнула. Артём начал спускаться.

Быстро, ставя босые ступни на металлические поручни. Почти бесшумно.

Лена ухватилась руками за багажник, чуть приподнялась, оттолкнулась и прыгнула вниз, прямо на то место под кучей белья, где должна была быть тварь. Она летела, целясь пятками в то место, где у любого живого существа должна быть шея — между телом и головой.

В прыжке она успела подумать только одно: «Что я делаю? Я же должна была бежать к двери…»

Но тело уже не слушалось разума. Оно действовало само — на чистом инстинкте, на той ярости, которая просыпается, когда кто-то угрожает твоему ребёнку, твоему брату.

Приземление вышло жёстким. Пятки вонзились во что-то мягкое, но упругое — и тут же это «что-то» хрустнуло. Лена услышала звук, похожий на треск сухой ветки. Или на переламывание сырой моркови.

Тварь дёрнулась один раз — крупно, всем телом, — и замерла.

Совсем.

Ни скулежа. Ни дыхания. Ни движения.

Тишина.

Лена сидела на груде тряпья, верхом на неподвижном теле, тяжело дыша и не веря своим глазам.

Артём — который уже почти спустился на пол и должен был бежать к двери, — замер на нижней койке. Он смотрел на сестру круглыми, огромными глазами.

Лена перевела дыхание. Потом — медленно, боясь пошевелиться — поднялась на ноги. Тварь под ней не двигалась.

— Быстро в тамбур, — прошипела она, не веря своим ушам. Голос звучал хрипло, странно. — Живо.

Артём послушно слез с поручней и метрулся за стекляннуб дверь в тамбур. Открыл её — ручка поддалась легко, — и скользнул внутрь. Оттуда, из-за стекла, он смотрел на сестру.

Лена убедилась, что брат в безопасности. Потом быстро глянула на него и сказала одними губами:

— Закрой дверь и отвернись.

Артём понял. Он послушно развернулся к стеклу спиной и неглядя на сестру закрыл дверь.

Лена глубоко вдохнула — и приподняла груду постельного белья, наваленную сверху.

То, что она увидела, заставило её замереть на несколько секунд.

Голова твари отделилась от тела. Почти полностью. Только тонкий лоскут кожи держал её на месте — серая, скользкая нить, которую Лена могла бы порвать одним движением. Шея — если у этой твари вообще была шея — оказалась перебита ударом пяток. Кровь — чёрная, густая, пахнущая чем-то кислым — медленно вытекала на пол, образовывая лужу.

Глаза — те самые, мутные, белые глазницы — смотрели в потолок пустыми дырами. Пасть была приоткрыта. Язык вывалился наружу.

Тварь была мертва.

Лена стояла над ней, тяжело дыша, и чувствовала, как с её плеч спадает каменная глыба. Та самая, которая давила всё это время — с момента пробуждения, с первого шороха.

«С ними можно бороться, — поняла она. — Не только они могут убить. Мы тоже можем. Я могу».

Она слезла с туши, отступила на шаг — и замерла.

Всего на пару секунд.

Но за эти пару секунд в голове пронеслось столько картинок, что сердце снова пропустило удар.

«А если бы не сработало?»

«А если бы она не умерла?»

«А если бы она вырвалась, схватила меня?»

«А если бы Артём увидел это? Если бы он остался один? В этом вагоне. За стеклянной дверью. Смотреть, как его сестру разрывают на куски?»

Ком подступил к горлу. Огромный, колючий. Лена зажмурилась, закусила губу и заставила себя выдохнуть. Закрыла вид на тварь и лужу под ней краем матраса.

«Не сейчас. Не думай об этом сейчас. Он жив. Ты жива. Выбирайтесь отсюда».

Она подошла к стеклянной двери, открыла её и позвала:

— Тём, иди сюда.

Мальчик развернулся. Его лицо было бледным, но глаза — сухие. Он шагнул к сестре, потом обернулся на груду вещей, лежащую в проходе, потом снова посмотрел на Лену.

— Ты её… убила? — спросил он тихо, почти беззвучно.

Лена притянула брата к себе, обняла, прижала его голову к своей груди, закрывая от вида разорванной шеи и чёрной крови.

— Да, — сказала она в его макушку. — Я её убила.

И только сейчас, прижав к себе тёплого, живого, дышащего Артёма, она поняла, что её руки дрожат.