3 часть

Они просидели так достаточно долго. Достаточно долго для их ситуации, чтобы начать невольно волноваться. Минуты тянулись как резиновые — каждая длиннее предыдущей. Но брат и сестра не произносили ни слова. Только сидели на верхней полке, вжавшись друг в друга, не выпуская из объятий.

Артём понемногу успокаивался. Его дыхание, сначала частое и рваное, становилось глубже. Маленькие пальцы, вцепившиеся в Ленину футболку, ослабили хватку. Мальчик больше не дрожал крупной дрожью — только иногда вздрагивал всем телом, когда снизу доносился очередной шорох.

Лена, наоборот, внутренне собралась. Страх никуда не ушёл — он свернулся в комок где-то под рёбрами, тёплый и липкий, — но теперь она пыталась думать. Анализировать. Искать выход.

Рука всё ещё кровоточила. Хотя уже почти незаметно — не текла, как раньше, не капала на простыню. Почти вся кровь свернулась, превратившись в тёмную, липкую корку, которая стягивала края ран. Только когда Лена неосторожно шевелила пальцами, рана тревожилась — и тогда из-под запёкшейся корочки проступала свежая, алая капля, медленно ползущая вниз, к локтю.

По ощущениям нельзя было сказать, что она потеряла много крови. Голова не кружилась, в глазах не темнело. Но и «малым количеством» это назвать было нельзя — вся правая рука от запястья до локтя была залита тёмным, почти чёрным в темноте, и ткань футболки противно липла к телу.

— Нужно чем-то перемотать рану, — едва слышно сказала девушка. Шёпот был таким тихим, что она сама едва разобрала слова.

Артём вздрогнул.

Он резко повернул голову к лицу сестры — так резко, что хрустнула шея. Глаза мальчика распахнулись до предела, в них застыл тот самый звериный страх, который Лена видела у него всего раз в жизни — когда он потерялся в торговом центре в пять лет.

— Тише! — тихонько пропищал мальчик, и в этом «тише» было столько отчаяния, будто сестра только что закричала на весь вагон.

Лена тут же прижала его голову к своему плечу, погладила по спине — здоровой рукой, левой. Правая висела плетью, и каждое движение отдавалось тупой пульсацией.

— Она не сможет до нас добраться, — сказала девушка. Голос её звучал ровно, спокойно — настолько спокойно, что Лена сама себе почти поверила.

Пока что.— добавила она про себя.

— Для этого мы и опустили стол. — Она кивнула в сторону прохода, туда, где в темноте что-то двигалось. — Хоть у неё и длинные лапы, но так высоко, чтобы добраться до нас, она не может прыгнуть.

Внизу, в двух метрах под ними, тварь продолжала кружить.

Она двигалась без остановки — бесшумно, если не считать лёгкого царапанья когтей по линолеуму. Вот она залезает на нижнюю койку — Лена слышит, как продавливается матрас, как скрипят пружины. Тварь там задерживается на несколько секунд, принюхивается, водит своей плоской мордой из стороны в сторону. Потом спрыгивает — глухой удар, и снова когти скребут по полу. Бежит в конец вагона, разворачивается, возвращается. Круги. Всё более узкие.

Иногда она останавливается прямо под их полкой. Лена слышит её дыхание — влажное, хриплое, с присвистом. Тварь поднимает голову, и её уши-локаторы наставляются вверх, туда, где пахнет кровью и теплом.

А потом — прыжок.

Когти царапают край полки в каких-то сантиметрах от Лениного плеча. Тварь висит в воздухе долю секунды, её пасть щёлкает впустую, и она падает обратно, глухо ударившись о пол. Лена не вздрагивает. Она уже поняла: не хватает. Совсем чуть-чуть. Полметра. Может, меньше.

Пока не хватает — снова думает она.

Артём, услышав спокойный голос сестры, осторожно выглядывает из-за края койки. Его лицо бледное, губы дрожат, но глаза уже не такие безумные. Он смотрит вниз — и видит всё сам.

Тварь в этот момент забирается на нижнюю койку. Она там ворочается, скребёт стенку, пытаясь за что-то зацепиться. Потом спрыгивает. Бежит по проходу. Останавливается. Прыгает снова — и снова не достаёт.

Мальчик наблюдает за этим с минуту. Может, с две. Его дыхание постепенно выравнивается, плечи опускаются.

А потом он поворачивается обратно к сестре и взглядом невольно зацепляется за её руку.

В темноте видно не так много, но тёмное пятно на светлой футболке — и на простыне, и на его собственной пижаме — бросается в глаза. Артём сглатывает. Его маленькая рука тянется к Лениной ране, но замирает в сантиметре — не касается, только смотрит.

— Больно? — одними губами спрашивает он.

Лена смотрит на свою руку. Пальцы шевелятся, но каждое движение отзывается тупой, ноющей болью, которая поднимается от запястья к локтю и выше — к плечу, к шее.

— Нет, — врет старшая. — Но перемотать нужно.

Она оглядывается вокруг. На верхней полке — только они, одеяло, подушка и рюкзак Артёма, который валяется у стенки. Внизу — темнота, тварь и её вещи, разбросанные по полу вместе с осколками и мусором.

— Достань из рюкзака мою запасную футболку, — шепчет Лена. — Синюю. Она на самом дне.

Артём кивает. Осторожно, стараясь не делать резких движений, он тянется к рюкзаку. Молния тихо шипит — в тишине вагона этот звук кажется оглушительным. Мальчик замирает на секунду, прислушиваясь к тому, что внизу.

Тварь услышала.

Её движения становятся резче. Когти скребут по полу с новой силой — быстро, нервно, беспорядочно. Вот она с разбегу врезается во что-то — может, в край нижней полки, может, в стену. Слышен глухой удар и следом — то самое скуление, высокое и злое. Она бегает кругами, задирает голову, щёлкает пастью в пустоте. Ещё один прыжок — когти царапают край полки в сантиметрах от Лениной ступни.

Не достаёт.

Снова. И снова.

Тварь словно обезумела от звука — этого тихого, дразнящего шипения молнии, который доносится сверху. Она мечется по проходу, взбирается на нижнюю койку, спрыгивает, снова бежит. Её дыхание становится чаще — хриплое, астматичное, с каким-то булькающим призвуком.

Но она всё так же не может добраться.

Артём, не обращая внимания на возню внизу — или уже привыкнув к ней, — запускает руку в рюкзак. Шуршит там недолго, нащупывает мягкую ткань и вытаскивает синюю футболку. Протягивает сестре.

Лена берёт её здоровой рукой. Ткань чистая, сухая, пахнет стиральным порошком — таким обычным, домашним запахом, который сейчас кажется почти нереальным.

Она разворачивает футболку, прикидывает, как лучше порвать. Но сил нет — ни физических, ни моральных. Да и рвать ткань в тишине — очередной звук, который привлечёт тварь ещё сильнее. Поэтому она просто складывает футболку в несколько слоёв и начинает обматывать предплечье.

Каждый виток отдаётся в ране новой вспышкой. Зубы стиснуты так, что сводит челюсть. Тёплая, липкая кровь проступает сквозь ткань почти сразу, но футболка впитывает её, и это уже легче, чем когда она текла по голой коже.

Артём молча смотрит. Он уже не трясётся. В его глазах появляется что-то новое — что-то взрослое, тяжёлое. Он не помогает — не лезет, не мешает. Просто сидит рядом, сжавшись в комок, и ждёт.

Когда Лена заканчивает, она поднимает глаза на брата.

— Спасибо, — одними губами говорит она.

Она снова прижимает его к себе. Теперь, когда рука перемотана, боль стала другой — глухой, фоновой. С ней можно жить. По крайней мере, какое-то время.

Внизу тварь продолжает метаться. Ещё один прыжок — и снова мимо. Когти царапают край полки, но не находят опоры. Скуление становится тоньше, злее.

Но Лена знает: это не может длиться вечно. Голод не уходит. Терпение кончается. И рано или поздно — может, через час, может, через минуту — тварь что-нибудь придумает.

Нужно ее отвлечь или прикончить, чтоб выбраться от сюда, — думает Лена, глядя в потолок вагона. — Но как?

Опустив взгляд, Лена посмотрела на соседнюю полку. Та находилась в полуметре от их места, через узкий проход. Верхняя боковушка, пустая.

Потом она повернула голову в другую сторону — туда, где за их спиной темнел проход к тамбуру. Пусто. Ни людей, ни вещей. Только тёмный, вытянутый коридор, в конце которого смутно угадывалась дверь.

«А что если…» — подумала Лена.

Мысль пришла неожиданно, но сразу показалась единственно возможной. Она отстранила осторожно брата  и посмотрела ему в глаза. В темноте Артём казался маленьким, совсем крошечным, съёжившимся на полке.

— Сиди здесь, — прошептала Лена. — Жди меня тут. Если что-то случится — кричи.

Мальчик часто заморгал, но кивнул. Он уже не хватался за неё, не вцеплялся мёртвой хваткой.

Лена осторожно пододвинулась к краю полки, свесила ноги в проход. Босые ступни коснулись холодного воздуха — носки она потеряла ещё во всей этой суматохе, то ли сбила, когда перебиралась, то ли они остались на прежнем месте, то ли вовсе уснула без них. Холодный металл поручня неприятно жёг влажную от пота кожу.

Посмотрела вниз. Тварь снова заворочалась. Когти заскрежетали по полу. Прыжок — и чёрная тень взметнулась вверх, клацнула пастью в каких-то тридцати сантиметрах от Лениных ступней. Потом снова — уже с нижней полки, куда тварь запрыгнула с разбегу. Ещё один щелчок. Мимо.

Лена не дёрнулась. Она уже поняла: тварь не достанет. Полметра — это слишком много даже для её длинных, вывернутых лап. Она может беситься, прыгать, царапать стенки, но на верхнюю полку ей не забраться.

По крайней мере, пока.

От девушки до верхней боковой койки было около полуметра. Чуть в сторону и чуть вперёд — туда, где заканчивался их ряд и начинался поперечный. Лена вдруг вспомнила, как в детстве она с родителями ездили в отпуск. Ей было тогда лет семь или восемь. Она лазала по полкам, как обезьянка, перебиралась с одной на другую, пока родители спали, а соседние места пустовали. Проводница тогда ругалась, но Лене было весело.

«Если раньше могла — то и сейчас смогу», — прошептала она себе под нос. Голос дрожал, но в нём было что-то похожее на уверенность.

Она глянула на Артёма. Тот сидел у окна, обхватив колени руками, и смотрел на неё.

Она ухватилась одной рукой — здоровой — за металлическую ручку, вмонтированную в стену между полками. Пальцы нащупали холодный, шершавый металл. Правая, раненая, висела плетью — она решила её не использовать, только держать прижатой к груди, чтобы не дёргать.

Вторую руку она протянула вперёд — туда, где начиналась боковая полка. До края не хватало. Пришлось вытянуться всем телом, повиснуть на одной руке, чувствуя, как мышцы спины натягиваются до боли.

Босые пальцы ног скользили по гладкому краю из полки, не находя опоры. Всё тело держалось только на левой руке, и ладонь начинала саднить — тонкая кожа натиралась о ребристый металл поручня, с каждой секундой всё больнее.

Артём поерзал на месте, но не закричал. Только поджал губы.

Внизу тварь словно обезумела. Она запрыгнула на нижнюю боковушку — ту, что прямо под Леной, — и оттуда рванула вверх, клацая пастью. Когти царапнули край верхней полки, но опоры не нашли. Тварь рухнула обратно, скуля и чихая. Снова запрыгнула. Снова мимо.

Лена не обращала на неё внимания. Всё её существо сейчас было сосредоточено на одном движении.

Она повернулась корпусом, перенеся вес на левую руку. Потом медленно, осторожно протянула ногу — правую, — стараясь дотянуться до края боковушки. Босая пятка коснулась матраса. Ещё чуть-чуть. Полступни.

Секунда.Вторая.

Она перенесла вес, оттолкнулась от поручня и оказалась на боковушке.

Лена приземлилась на матрас почти бесшумно — только глухой, приглушённый удар.

Она замерла на мгновение, прислушиваясь. Тварь внизу продолжала метаться, но теперь она была дальше — под другой полкой, не под этой. Лена перевела дыхание.

Руки саднили. Левая — та, на которой она висела, — горела огнём: ладонь и пальцы покраснели, на коже проступили тёмные полосы от металлических рёбер поручня. Правая, раненая, пульсировала тупой болью, из-под самодельного бинта снова проступила кровь, тёмным пятном расползаясь по синей ткани.

«Ничего, заживёт», — подумала она и перевела взгляд на брата.

Артём смотрел на неё со своей полки. Он пододвинулся ближе к краю — почти к самому проходу, — чтобы не потерять сестру из виду. Его лицо было бледным.

Тварь всё так же бесилась внизу. Прыгала, царапала, клацала. Но достать ни кого не могла.

Лена медленно села, привалившись спиной к холодной стенке вагона. Металл приятно холодил сквозь тонкую ткань футболки. Посмотрела сначала на брата — тот кивнул, будто понял что-то без слов, — потом на проход, потом на ряд верхних полок, тянущихся в обе стороны.

«Значит, шанс выбраться отсюда есть», — подумала девушка.

Она задумалась. Все вещи пассажиров исчезли. Когда она проснулась, вагон был пуст — ни сумок, ни пакетов, ни чьих-то тапок или книжек. Будто людей здесь никогда и не было. И всё же её вещи и Артёма остались. Рюкзак на багажной полке, их одежда, бутылки с водой. Почему?

«Может быть, пропали только вещи тех, кто был здесь, когда… когда это случилось? — размышляла Лена. — А наши остались, потому что мы спали? Или потому что мы были на верхней полке? Или…»

Она не знала. Но надежда теплилась где-то глубоко, под слоями страха и усталости. Вдруг кто-то из пассажиров забыл что-то полезное? Вдруг на других полках, в других отсеках, осталась чья-то забытая сумка? Или хотя бы еда. Или аптечка. Или просто что-то, чем можно защититься.

В конце концов, их вещи же не пропали. Значит, есть шанс.

Лена посмотрела на брата. Тот сидел на месте, обхватив колени, и ждал. Она понизила голос до едва слышного шёпота:

— Тём, слушай меня внимательно. Я пойду по боковушкам. Посмотрю, есть ли что-нибудь на верхних полках. Может, найду что-то полезное. А ты сиди здесь, чтобы я могла тебя видеть. Если что-то случится — кричи. Понял?

Мальчик кивнул. Молча. Неестественно.

Лена посмотрела на тварь внизу, та снова запрыгнула на нижнюю койку и замерла, принюхиваясь, потом перевела взгляд в проход.

Она тяжело выдохнула. Руки саднили, укус ныл — даже от такого. Что будет, когда она пойдёт дальше? Когда придётся перебираться с одной боковушки на другую?

«Не думай об этом. Просто делай».

Ещё раз оглядевшись — на брата, на тварь, на тёмный коридор вагона — Лена осторожно поднялась на четвереньки. Матрас под ней прогнулся.

Лена двинулась вперёд.

«Первым делом нужно проверить багажный отсек над ней», — подумала Лена.

Она чуть изогнулась, ухватилась здоровой рукой за край верхней полки, привстала на цыпочки — босые ступни скользили по тонкому матрасу, — и заглянула внутрь.

Пусто.

Ничего. Даже пыли не было. Будто кто-то специально вымел это место перед тем, как исчезнуть.

Лена разочарованно выдохнула и аккуратно вернулась в прежнее положение — села на край боковушки, свесив ноги. Повернулась в сторону следующего отсека и осторожно двинулась дальше.

Перебираться с одной боковой полки на другую оказалось не так сложно, как она боялась. Металлические кармашки для мелочи, вмонтированные в стену между полками, служили хорошей опорой. Лена ухватилась за один из них здоровой рукой — холодный, гладкий металл приятно холодил ладонь, — аккуратно переставила ноги и оказалась на новом месте.

Оглянулась на брата.

Артём спал. Голова мальчика свесилась набок, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и тихое.

Внизу, в проходе, тварь продолжала своё бесшумное движение. Она не металась, не прыгала, не пыталась достать до Лены — просто ходила. Медленно, вальяжно, переставляя длинные лапы с одного места на другое. Её когти почти не цокали — только иногда, когда она ступала на голый металл, раздавался тихий, скребущий звук. Тварь словно знала, что добыча никуда не денется.

Лена встряхнула раненую руку, будто пытаясь стряхнуть с неё боль. Бесполезно. От этого движения боль только усилилась — острая, жгучая, от пальцев до локтя. Из-под самодельного бинта снова проступила кровь, пропитывая синюю ткань новым тёмным пятном.

«Ничего, потерплю», — сказала она себе и полезла осматривать следующий багажный отсек.

Пусто.

Снова.

Лена выпрямилась, перевела дыхание и двинулась дальше. В вагоне было семь мест. Или восемь? Сколько раз она ездила в поездах — десятки, если не сотни раз, — но никогда не задавалась вопросом, сколько именно полок в плацкартном вагоне. Девять отсеков? Десять? Сейчас, когда каждая секунда тянулась резиной, а сердце колотилось где-то в горле, считать было некогда.

Она просто перебиралась с одной боковушки на другую, методично, как робот, заглядывая в каждый багажный отсек над головой.

Пятнадцать минут. Может, двадцать. Лена потеряла счёт времени.

Она лазила по полкам, цепляясь за металлические поручни, нависая над пустотой, рискуя сорваться вниз, прямо к твари. Каждый раз, когда она заглядывала в очередной отсек, в груди теплилась крошечная искра надежды. «Может, здесь? Может, кто-то что-то забыл?»

В начале пути, когда её догадка только подтвердилась — вещи людей исчезли, но какие-то мелкие предметы остались, — Лена почти поверила, что удача на её стороне. Она нашла несколько тряпок, засунутых в угол одного из отсеков. Потом — упаковку влажных салфеток, почти пустую. В другом месте — тетрадку с какими-то бухгалтерскими записями, пыльную и ненужную.

Но ничего полезного. Ни аптечки. Ни еды. Ни ножа. Ни даже бутылки воды.

Надежда таяла с каждым пустым отсеком.

Лена время от времени оглядывалась на брата. Артём не просыпался — спал всё так же тяжело, привалившись к стенке, и даже не шевелился. Только иногда вздыхал во сне, и этот тихий, детский звук был единственным, что напоминало Лене — она здесь не одна.

Наконец она добралась до последней боковушки. Та находилась в самом конце вагона — впритык к торцевой стене. Матрас здесь был таким же вытертым, подстилка такой же тонкой. Лена привстала, ухватилась за край верхней полки и заглянула в багажный отсек.

Пусто.

Абсолютно пусто.

Ни тряпки, ни салфетки, ни клочка бумаги.

Лена медленно опустилась обратно на полку, привалилась спиной к холодной стене вагона и закрыла глаза.

«Что же тогда нам делать? Как нам быть?»

Отчаяние накрыло её тяжёлой, липкой волной. Она обыскала всё. Всё, что могла. И ничего не нашла. Ничего, что помогло бы им выбраться, защититься, перевязать рану. Ничего.

Внизу тварь продолжала ходить. Всё так же медленно, всё так же равнодушно. Она не обращала внимания на то, что Лена делает наверху. Она просто ждала.

Лена открыла глаза и посмотрела прямо перед собой.

В торцевой стене, прямо напротив её лица, на уровне пояса, находилась дверь. Металлическая, с поворотной ручкой, ведущая в тамбур. И она была приоткрыта. Чуть-чуть — на несколько сантиметров. В щель пробивался слабый, холодный свет — или просто темнота казалась там менее плотной.

Рядом — ещё одна дверь. В соседний вагон. Тоже приоткрытая.

Лена сглотнула. В голове щёлкнуло, что-то сложилось, как пазл.

«Вот как она сюда попала», — поняла девушка.

Где-то в поезде — может, в соседнем вагоне, может, в тамбуре, — была открыта дверь на улицу. Или разбито окно. Или что-то ещё, что позволило тваре проникнуть внутрь. А потом она пошла по вагонам, через открытые двери, и оказалась здесь. С ними.

Лена сглотнула. Сердце забилось чаще.

«А если их несколько? — подумала она. — Если эта тварь пришла откуда-то извне, то почему за ней не может прийти другая?»

Она представила, как из тамбура появляется ещё одна тень. Вторая. Третья. Как они заполняют вагон, забираются на полки, достают до них своими длинными лапами.

«Нужно закрыть. Нужно закрыть дверь, пока сюда не пришла ещё одна».

Она посмотрела вниз. Тварь ходила по проходу, метрах в семи-восьми от неё. Её серая спина мерно покачивалась, когда она переставляла лапы. Тварь не обращала внимания на дверь. Она вообще, кажется, не понимала, откуда пришла и куда идти дальше. Она просто была здесь.

Лена огляделась. Её взгляд упал на подушку — ту самую, что лежала на соседней боковушке, прямо рядом с ней. Обычная поездная подушка в застиранной наволочке.

«Отвлечь», — поняла она.

Она взяла подушку здоровой рукой, размахнулась и бросила её в середину вагона — туда, где проход был шире, а полки кончались. Подушка глухо стукнулась об пол и покатилась, шурша тканью.

Тварь отреагировала мгновенно. Голова дёрнулась в сторону звука, уши наставились вперёд, и она рванула — быстро, бесшумно, скользя по линолеуму, как змея. Через несколько секунд она уже была возле подушки, тыкалась в неё мордой, скулила, пытаясь понять, что это за добыча.

Лена не стала ждать ни секунды.

Она перекинула ногу на соседнюю койку — ту, что тоже прилегала к торцевой стене, справа от двери. Полка оказалась такой же узкой, как и все боковушки. Лена села на неё верхом, разведя ноги в стороны — получился какой-то импровизированный, неудобный шпагат. Одна нога осталась на прежней полке, вторая — на новой.

Потом она резко наклонилась вниз, опустив верх тела. Голова оказалась на уровне двери. Раненая рука сама потянулась к ручке — Лена схватилась за холодный металл и потянула на себя.

Боль взорвалась в предплечье, будто она снова сунула руку в пасть твари. Из-под бинта хлынуло тёплое, липкое — рана открылась с новой силой. Лена закусила губу до крови, но не отпустила. Потянула сильнее.

Дверь медленно, почти бесшумно, поползла на себя.

Край двери коснулся косяка. Лена дёрнула в последний раз — и металлическая защёлка щёлкнула, закрывая проход.

Самым сложным оказалось не это. Самым сложным было поднять верх тела обратно — быстро, резко, пока тварь не поняла, что её обманули, и не вернулась. Лена выпрямилась, толкаясь здоровой рукой о стену, и перекинула ноги обратно на свою боковушку. Всё тело дрожало от напряжения, стёртые ладони скользили по матрасу, но она успела.

Она села на свою полку, привалилась спиной к стене и тяжело задышала.

Из середины вагона донеслось скуление — тварь продолжала возиться с подушкой, не понимая, что её обманули.

Лена посмотрела на дверь. Закрытую.

Потом — на свои руки. Ладони покраснели, кое-где кожа слезла, обнажая розовое, болезненное мясо. А рана на предплечье — футболка, которой она перемотала её, промокла насквозь. Кровь не сворачивалась. Она всё так же сочилась из прокушенных дырок — медленно, но непрерывно, будто что-то мешало ей остановиться. Лена отогнула край ткани. Края раны выглядели странно — не воспалёнными, нет, а какими-то… рыхлыми. Будто кожа вокруг не хотела стягиваться, будто что-то в слюне твари мешало нормальному заживлению.

«Может, нужно наложить жгут? — подумала Лена. — Но из чего? И поможет ли это, если кровь идёт не из артерии?»

Она не знала. Она ничего не знала. Только чувствовала, как слабеют пальцы, как кружится голова — не от потери крови, её было не так много, а от чего-то другого. От чего-то, что медленно, верно, растекалось по телу вместе с каждым ударом сердца.

Лена посмотрела на брата. Артём всё так же спал, прижавшись к стенке, и даже не пошевелился за всё это время.

Потом — на дверь. Закрытую.

«Я закрыла её. Теперь сюда не зайдёт ещё одна. Но эта никуда не делась. И мы всё ещё в ловушке».

Она прижала раненую руку к груди и закрыла глаза.

Всего на минуту.

Просто чтобы перевести дыхание