Том 3. Или взлетит, или останется в бездне. Глава 92. Башня Хуанню

*название третьего тома содержит китайское классическое выражение 或跃在渊 (huò yuè zài yuān). Это знаменитая философская цитата из «Книги Перемен» («И Цзин»), описывающая четвертую черту первой гексаграммы Цянь (Творчество/Небо)

Первый месяц, весенний холод ещё резок.

Иней и снег меж небом и землёй понемногу таяли, на ивах пробивались нежные почки, алые и белые персики и сливы готовы были раскрыть бутоны.

На Змеиной горе в городе Учане, сколько ни гляди, ещё нельзя было назвать её по-настоящему зелёной, но уже виднелась лёгкая зелень.

Вэй Лань, Фан Линцин и Лу Тинжэнь держали путь из гор Чжуннань в Чжэцзян и нарочно на день задержались в Учанской управе - чтобы зайти на Змеиную гору и поглядеть на башню Хуанню. Когда-то Ду Тецзин, получив те две книги, сперва отправил письмо Юй Даю и условился с ним встретиться в башне Хуанню; потом, теснимый врагами, случайно повстречал Фан Линцин - и тоже просил её доставить книги в башню Хуанню.

Однако башня Хуанхэ¹ на Змеиной горе имела долгую историю, и не было никого - ни учёных мужей, ни простых торговцев, - кто бы о ней не знал. А вот башня Хуанню оставалась в безвестности, и Вэй Лань с Фан Линцин, конечно же, было очень любопытно на неё взглянуть.

¹黄鹤楼 (huánghèlóu) - дословно Башня Желтого журавля

Она была невысока -

всего три яруса - и не стояла, как башня Хуанхэ, на вершине Змеиной горы, откуда открывался вид на весь город Учан. С этой башни видно было лишь зелёные деревья и травы в горах.

И не было в ней суеты.

По сравнению с неподалёку стоявшей, полной людей и шума башней Хуанхэ, сюда забредало совсем мало посетителей, и порой за целый день не показывалось ни души.

В общем, она была самой заурядной, и лишь одно сразу приковало взоры Вэй Лань, Фан Линцин и их спутников: три стихотворения, начертанные на стене у окна.

«Облака над синими горами бродят взад-вперёд,Журавль пронзает облака и в синем небе пропадает.Облака приходят - журавль улетает, им друг друга не изведать,Два беспечных сердца - зачем им судьбу вязать?»

«Сбросив милостивый халат у престола Нефритового владыки,Стыдясь перед мудрой птицей, что перья свои бережёт.Небо и земля сердцем держат алтари и храмы,А двор государев не желает обрести героя.Знал бы заранее, что прямота навлечёт гнев века, -Уж лучше б в горных лесах, в отшельничестве сокрыться.Осенний ветер чередой коснётся орхидей и хризантем -Вернусь домой, напьюсь допьяна и "Скорбь отлучения" прочту».

«Сосны и кипарисы в снегу ещё зеленее,В этом походе - опора устоям и долгу.Давно в Поднебесной нет чистоты Гун Шэна, -Отчего ж в мире людей лишь Бо И так непорочен?Когда долг высок - и жизни не жаль;Когда ритуал весом - и смерть легка.Муж Нань Ба до конца не склонится,Верховный владыка небес зрит ясно».

Настенные надписи были самым частым и любимым занятием учёных и изящных мужей. Башня Хуанню, хоть и не славилась, стояла совсем близко к башне Хуанхэ, и не было ничего удивительного, если кто-то из учёных, забредя сюда, оставлял несколько строк на стене. Но из всех стихов лишь эти три были написаны почерком мощным и твёрдым, пронизанным силой духа.

Достойны зваться превосходной каллиграфией!

Хотя, приглядевшись, можно было заметить, что они хороши по-разному и явно выведены тремя разными людьми.

- Ой! - изумился Лу Тинжэнь. - Это... одно из этих стихотворений, кажется, писано рукой генерала Юя...

- Какое же? - с любопытством спросила Фан Линцин.

- То, что сложил страрец Де, когда был пленён монголами и под стражей следовал на север, перед самой дорогой, - ответил Лу Тинжэнь.

Почерк этого стихотворения, по-видимому, принадлежал Юй Даю, но сам сочинитель был другим человеком - сунским учёным-чиновником Се Фандэ², с прозванием Дэшань. Лу Тинжэнь глубоко чтил этого знаменитого мужа прежней династии и называл его не иначе как «старец Де».

²Се Фандэ (кит. трад. 謝枋得, упр. 谢枋得, пиньинь Xiè Fāngdé) - это имя известного китайского поэта, писателя и общественного деятеля времен конца эпохи Южная Сун (1226-1289)

- Вот как, - протянула Фан Линцин. - «Сосны и кипарисы в снегу ещё зеленее»? А два других почерка - вы их знаете?

Лу Тинжэнь покачал головой.

- Оба семисловных четверостишия принадлежат Се Фандэ, - сказала Вэй Лань. - Интересно, а кто автор той семисловного четверостишия?

- Разумеется, тоже Се Фандэ, - раздался голос от входа.

Все трое обернулись и увидели, что в дверях стоит юноша лет примерно двадцати шести-семи, в весеннем халате, с веером в руке, одетый как учёный. С непринуждённым изяществом он неспешно подошёл к стене и с восхищением во взоре уставился на строки.

- Я никогда не встречал этого стихотворения, - удивлённо проговорил Лу Тинжэнь.

- Он сложил немало стихов и од, и это семисловное четверостишие не из знаменитых. Нет ничего удивительного, что вы его не знаете, - улыбнулся учёный. - Мало того что стихи его, - эти иероглифы тоже выведены его рукой.

- Старец Де когда-то бывал здесь? - изумился Лу Тинжэнь.

- Да, - кивнул тот. - В своё время сунский двор сослал его в войско Синго - это нынешний округ Синго, подчинённый Учанской управе. В часы досуга он порой наведывался на Змеиную гору и оставил это стихотворение как раз в ссыльные годы. Жаль только, что потом Сун пала, а он предпочёл смерть и не покорился монголам, и в итоге принёс себя в жертву отечеству. Оттого оставшиеся здесь сунские подданные, хоть и знали, что это его рука, не смели говорить вслух и лишь бережно хранили его каллиграфию. Ныне же минуло несколько столетий, и мало кто помнит об этом.

«Так вот какой за этим исторический след».

Все ещё некоторое время молча глядели на стихотворение.

- А вы откуда об этом знаете? - вдруг спросила Фан Линцин.

- Порой листаешь книги - и в неофициальных историях, среди записок о всякой всячине, само попадётся, - ответил учёный.

- Но башня Хуанхэ, что неподалёку, куда знаменитее этой вашей башни Хуанню, - снова спросила Фан Линцин. - Если он хотел оставить каллиграфию, отчего же не в башне Хуанхэ?

- Вот уж этим вы меня озадачили, - улыбнулся учёный. - Возможно, просто эта башня ему больше по сердцу.

Того, что он знал, было уже предостаточно.

Лу Тинжэнь, тоже книгочей, с детства перечитавший все каноны и истории, устыдился, что знает меньше этого учёного, и проникся к нему уважением.

- Вы обладаете выдающимися познаниями, - сказал он. - Не позволите ли узнать ваше почтенное имя? Вы здешний, из Учана, или служите здесь чиновником?

- Я - что праздное облако, что дикий журавль, пришёл сюда просто погулять, - ответил тот.

Услышав это, Лу Тинжэнь вздохнул:

- Двор и впрямь не умеет распознавать таланты.

- Ха-ха! - рассмеялся учёный. - Тут уж двора́ винить не в чем - это я сам никогда не помышлял о чиновной стезе.

Лу Тинжэнь решил, что перед ним отшельник, довольный убогой долей, и зауважал его ещё больше, и вскоре они разговорились. Надо сказать, в обычные дни Лу Тинжэнь больше всего торопился в путь и, казалось, готов был отрастить крылья, чтобы тотчас полететь в Чжэцзян, но сейчас, в беседе с этим учёным, он ощутил такое душевное созвучие, что на время забыл о дороге.

Фан Линцин, глядя на это, на мгновение опешила, а потом ей стало смешно. Повернувшись к Вэй Лань, она спросила:

- Лань-цзецзе, мы ещё здесь побудем?

- Пока они беседуют, и мы можем полюбоваться видами, - улыбнулась Вэй Лань.

- Ты права, - улыбнулась в ответ Фан Линцин. - Если уж он не торопится, то и нам спешить некуда.

С этими словами она прислонилась к окну, отвязала с пояса керамическую сюнь и, глядя, как за окном порхают несколько ярких бабочек, принялась наигрывать.

Она лишь недавно начала учиться и, конечно же, должна была часто упражняться, чтобы не терять сноровку.

Учёный в этот миг бросил взгляд на сюнь в её руках и тут же отвёл его, продолжая непринуждённо беседовать с Лу Тинжэнем.

Поскольку разговор завязался из-за стихов Се Фандэ, они и сейчас, конечно же, говорили о его поэзии. Мелодия сюни, тихо плывшая в весеннем ветерке, вовсе не мешала, не заглушала речи - напротив, удивительно сочеталась с произносимыми стихами.

Вэй Лань слушала и сюнь, и беседу Лу Тинжэня с учёным, и вдруг припомнила, что среди стихотворений Се Фандэ, кроме двух семисловных четверостиший на стене, есть ещё одно, самое знаменитое, - то, что он посвятил горе Сяогу.

Когда-то, ещё юной, она в древнем свитке увидела иероглифы «Гора Сяогу», сразу заинтересовалась, прочла до конца - и почувствовала сомнение. Взяв тот свиток, она пошла к старшим из Клана Вэй и задала один вопрос.

Все старшие ответили, что это, без сомнения, лишь совпадение, и не стоит обращать внимания.

Она тогда кивнула и подумала: иного объяснения, кроме совпадения, и впрямь быть не может. Так же она считала и сейчас, но в этом месте, в эту минуту невольно прошептала последнюю строку:

«Завтра взойду на вершину - достигну предела, окину взором вселенную, и сердце моё расширится».

Учёный тотчас осёкся и снова поглядел на неё.

- Гора Сяогу. Хорошее стихотворение, - сказал он и продолжил разговор с Лу Тинжэнем.

Фан Линцин, услышав прочитанные строки, не придала им особого значения.

В детстве и она, как Вэй Лань, видела это стихотворение в свитках и тоже озадаченно спрашивала отца: отчего в нём название их секты? Фан Соляо ответил точно так же.

Скорее всего, совпадение.

А чем ещё это могло быть?

Поэтому сейчас, слушая, как учёный и Лу Тинжэнь перешли от стихов Се Фандэ к нему самому, она размышляла о другом.

«Об их давнем пари с Вэй Лань».

Всю дорогу из Гуаньчжуна в Учан она часто об этом думала.

Ей казалось, что теперь она и впрямь всё больше презирает ту жизнь, что вела на Пике Высшего Совершенства. А может, она всегда её презирала, просто настолько к ней привыкла, что никогда не помышляла о переменах.

И лишь в последнее время, пережив всё это, она всё сильнее не хотела подчиняться отцовским приказам.

Ей хотелось жить для себя, самой держать свою судьбу.

Но ни в коем случае не становиться героиней.

Она знала: быть настоящей героиней очень нелегко.

Она не хотела убивать и вредить, но и жертвовать собой ради других - тоже не хотела.

Взять хотя бы Се Фандэ - человек великих дарований, с детства смышлёный. В четвёртом году Баою он сдал экзамен на степень цзиньши³ в один год с Вэнь Тяньсяном, Лу Сюфу, Ху Саньшэном и другими. С его-то талантом он должен был бы занять высшее место первого разряда, но, будучи нрава широкого и страстно ненавидя зло, он в своей экзаменационной политике резко напал на первого министра Дун Хуая и евнуха Дун Сунчэня - и получил лишь второй разряд, и дальше его чиновная стезя была сплошь ухабистой. Хоть и был он всего лишь гражданским чиновником, казалось, и в нём жил тот же героический дух, что в Вэй Лань и Ду Тецзине.

³Цзиньши (进士, jìnshì) - это высшая ученая степень в системе государственных экзаменов (кэцзюй) в императорском Китае

Но, подумав немного, понимаешь: вся его жизнь была сплошным страданием.

А Фан Линцин от начала и до конца жаждала одного -

свободы.

Поэтому сейчас, когда учёный и Лу Тинжэнь заговорили о том, как Се Фандэ попал в плен к монголам и его везли на север, в Яньду, и кто-то попытался запугать его словами: «Вот здесь отрубили голову учёному-чиновнику Вэню», - а он лишь улыбнулся и ответил: «В тот год у дворца Цзиин я вместе с ним удостоился степени цзиньши и был в одном списке, ныне же мне дано последовать за моим собратом в подземный мир - разве это не счастье?» -

Фан Линцин вдруг тихо проговорила:

- Какое же это счастье? Умрёт человек - душа угаснет, и все дела прекратятся. Будь я на его месте, в любых обстоятельствах я бы не хотела умирать и не хотела бы, чтобы мои друзья умирали.

Сказано это было очень-очень тихо.

Так, что услышала лишь Вэй Лань.

- Отчего же, говоря это, ты смотришь на меня? - спросила Вэй Лань.

- Потому что мой самый лучший друг - только ты.

- Цинцин, ты что, проклинаешь меня? - улыбнулась Вэй Лань.

- Я просто всё больше чувствую, что такая, как ты, в цзянху встречает опасности куда чаще, чем я, - тоже просияла Фан Линцин. - Но я согласна с тобой лишь вместе жить, а вместе умирать - не согласна. - И, не дожидаясь ответа, перевела разговор: - Долго они ещё не наговорятся?

Голос её по-прежнему звучал негромко.

- Я задержал вас от важных дел? - тотчас отозвался учёный.

- Ты слышишь, о чём мы говорим? - спросила Фан Линцин.

- Слух у меня довольно хорош, - ответил учёный.

Сколь бы ни был хорош слух у обычного человека, он никак не мог расслышать их намеренно приглушённые голоса.

Фан Линцин снова внимательно оглядела его и, заметив в его глазах мягкое, сдержанное сияние - признак наличия внутренней силы, - вскинула брови:

- Ты ведь не книгочей.

- Я-то как раз книгочей и есть, - ответил тот.

- Позвольте узнать ваше почтенное имя? - спросила Вэй Лань.

В прежние времена случайная встреча с человеком цзянху не значила ровным счётом ничего. Но теперь на них лежала ответственная задача - доставить те две книги, и приходилось быть осторожными. Этот человек явно владел боевым искусством, пришёл в башню Хуанню один, а говорит, что он всего лишь учёный, - это насторожило и Вэй Лань, и Фан Линцин.

- Но вы ведь уже знаете, кто я, - сказал учёный и, поглядев на Вэй Лань, улыбнулся: - По крайней мере, мне казалось, что эта барышня уже знает.

Вэй Лань озадаченно нахмурилась и уже хотела сказать: «Я не знаю», - как вдруг Лу Тинжэнь резко выдохнул изумлённое:

- Чжоу Дянь⁴!

⁴周典 (Zhōu Diǎn), 周 (Zhōu) - Династия Чжоу, символ золотого века, высшего порядка, ритуалов и законности, 典 (diǎn) - Канон, уложение, священная книга, закон

- Меня зовут вовсе не Чжоу Дянь, - удивился учёный. - А, вы про того, кто за окном?

За окном, в роще неподалёку, показалась целая вереница людей - видимо, они только что прибыли сюда. Тот, что ехал первым на огромном коне, был одет в расшитый халат; почти все остальные были в грубом холсте - скорее всего, его слуги и свита. А рядом несли паланкин, и кто сидел внутри - разглядеть было нельзя.

Именно глядя на того расшитого всадника, Лу Тинжэнь и выкрикнул это имя.

Вэй Лань и Фан Линцин переглянулись.

Они отчётливо помнили: это имя тоже значилось в той книге, где перечислялись предатели при дворе.

Разве он не уездный глава Шэсяня? Что он делает в Учане?

_ _ _

От автора:

Всё, кроме вымышленной башни Хуанню, - все упомянутые в этой главе стихотворения и их авторы взяты из реальной истории. Будем считать, что в параллельном мире она существовала и при Сун, и при Мин.