Том 1. Безмолвие белого нефрита. Глава 18. Три напева о цветах сливы

В заведениях ветра и луны¹ обычно шумно по ночам и пустынно днём.

¹风月 (fēng yuè) «Ветер и Луна» - поэтический эвфемизм для романтических и плотских утех, куртизанок, свиданий и развлечений

К середине утра в доме Цзуйхун догорели красные свечи и курительные палочки, что тлели всю ночь, оставив лишь пепел; в воздухе ещё витал лёгкий сладковатый аромат благовоний. Какой-то слуга дремал в главном зале, как вдруг дверь со скрипом отворилась. Он протёр глаза и увидел двух довольно пригожих юношей в одинаковых прямых халатах, что вошли рука об руку.

Гости средь бела дня - дело редкое, но не то чтобы неслыханное.

Слуга тотчас встряхнулся, натянул улыбку и поспешил навстречу.

Фан Линцин тихонько шепнула Вэй Лань на ухо:

- Почему ни души? Мы что, не вовремя пришли?

Вэй Лань, как и Фан Линцин, впервые в жизни оказалась в подобном месте. Она, конечно, и сама была в некоторой растерянности, но постаралась ничем этого не выдать. Пока она в нерешительности раздумывала, наверху вдруг показался здоровяк с окладистой бородой. Неизвестно, сколько он предавался утехам минувшей ночью, но сейчас, спускаясь по лестнице, он широко зевал, а затем уселся за стол в зале и потребовал вина.

Увидев, что здесь всё-таки есть люди, Вэй Лань успокоилась и спросила:

- Мы слышали, что вчера в сумерках девушки из башни Чжимэн перебрались в дом Цзюйхун. Не здесь ли и девица Шэнь Мань из башни Чжимэн?

Слуга был не слишком хорошо знаком с людьми из башни Чжимэн и, подумав, ответил:

- Девица Шэнь Мань? Ох, вот незадача. Девица Шэнь... она на днях получила небольшое ранение и пока не может принимать гостей. Но к Празднику Ста Цветов в этом году её рана обязательно заживёт, тогда я и устрою, чтобы она прислуживала вам, господа, хорошо? А пока у нас есть...

Он хотел было предложить гостям других девушек, но договорить не успел.

Вэй Лань перебила его:

- К Празднику Ста Цветов? Вы уверены, что её рана заживёт непременно к Празднику Ста Цветов?

Слуга закивал:

- Да-да.

Ведь если бы не сама Шэнь Мань, которая сказала, что госпожа Вэй Лань из Клана Вэй в Альянсе Пути Героя прислала ей чудесную мазь, способную убрать шрамы и вернуть лицу прежний вид, - хозяева башни Чжимэн и дома Цзюйхун не были бы столь добры и не позволили бы ей остаться здесь.

Праздник Ста Цветов в Лучжоу приходился, однако, на двадцатое число второго месяца.

Вэй Лань взглянула на Фан Линцин, прекрасно помня, что та вчера рассказывала: чтобы вывести шрам «Мазью тающего снега», нужно наносить её на повреждённое место раз в три дня, и так трижды.

Трижды по три - девять дней.

А сегодня шестнадцатое число второго месяца.

До Праздника Ста Цветов оставалось всего четыре дня.

Вэй Лань расспросила слугу о том, какие увеселения ждут гостей всех публичных домов и павильонов Лучжоу в день Праздника Ста Цветов, выслушала ответ, на мгновение задумалась и вдруг с невозмутимой улыбкой сказала:

- Мы сегодня хотим лишь одного: чтобы девица Шэнь сыграла нам пару мелодий.

- Лицо у неё ранено, а руки-то, надеюсь, нет? - добавила Фан Линцин.

С этими словами она достала из кошелька слиток серебра.

Слуга прикинул на ладони его вес и тотчас весь расцвёл в улыбке:

- Нет-нет, конечно, нет! Прошу, господа, проходите, я сейчас же позову девицу Шэнь.

В доме Цзуйхун было три этажа, и девушки из башни Чжимэн теперь временно поселились на самом верхнем. Комната Шэнь Мань была второй на третьем этаже. Оттуда сейчас доносилась мелодичная музыка - она играла самые ходовые в нынешнем свете простые песенки и напевы, весьма приятные для слуха. Шэнь Мань очень удивлялась, что нашлись гости, которым и впрямь не нужно их лиц, а хочется лишь послушать музыку, но раз таково желание гостей - она, конечно, повиновалась.

Когда мелодия стихла, она, не проронив ни слова, медленно подняла голову. Белые бинты всё ещё закрывали её лицо.

Вокруг глаз, на открытых участках кожи, всё ещё виднелись следы ожогов, но уже чуть более бледные, чем вчера.

Вэй Лань повернула голову и взглядом задала Фан Линцин безмолвный вопрос. До этого Фан Линцин смотрела по сторонам рассеянно и вовсе не вглядывалась в лицо Шэнь Мань, но теперь, поймав намёк Вэй Лань, некоторое время внимательно изучала состояние кожи у глаз Шэнь Мань, после чего едва заметно кивнула.

«Судя по всему, Шэнь Мань пока ещё не меняла облик и уже один раз наносила мазь».

Вэй Лань сидела напротив Шэнь Мань и намеренно изменила привычную манеру речи:

- Госпожа, вы прекрасно играете на цине, только вот этот цинь и эта мелодия как будто не совсем подходят друг другу.

Семиструнный цинь в кругах учёных мужей и литераторов всегда почитался как благородный муж среди музыкальных инструментов; на нём пристало исполнять возвышенные мелодии вроде «Белого снега весной» или «Высоких гор и текущих вод».

Но девушкам из зелёных теремов не дано стать благородными мужами.

Им остаётся лишь играть то, что нравится слушать гостям.

- Что же тогда желают послушать господа? - спросила Шэнь Мань.

- Я лучше сыграю вам одну мелодию, - ответила Вэй Лань.

Услышав это, Шэнь Мань, чьи глаза до этого оставались бесстрастными, вновь чуть блеснула взглядом, подумав про себя, что этот гость - не просто странный, а весьма необычный.

Как и Шэнь Мань, Фан Линцин, услышав эти слова, мгновенно загорелась интересом - она чрезвычайно чутко уловила, что Вэй Лань сказала «сыграю», имея в виду не струнный, а духовой инструмент.

В детстве Фан Линцин тоже училась играть на цине и флейте, но по своему живому и непоседливому нраву освоила лишь самые основы и не желала больше изнурять себя ежедневными упражнениями. Лучше слушать, как играют другие, чем играть самой. Кроме длинного циня и короткой флейты, - и сяо, и сэ, и пипу, - всё это она с детства переслушала. Не доводилось ей слышать лишь тот древний инструмент, что описывался в старинных книгах:

- Сюнь.

На поясе у Вэй Лань всегда висел расшитый мешочек.

В их первую встречу позапрошлой ночью Фан Линцин уже узнала, что в этом мешочке хранится чёрная керамическая сюнь с вырезанным на ней узором орхидей.

Так и оказалось: сейчас Вэй Лань достала её и поднесла к губам. Раздался звук сюня - древний, глубокий и полнозвучный, подобный природному небесному напеву, доносящемуся из безлюдной горной лощины. Его пять тонов и шесть полутонов были именно такими, как сказано в танской «Оде сюню», - «в меру твёрдым и в меру мягким», как и сама Вэй Лань - чистая, изысканная и утончённая. Фан Линцин почти мгновенно полюбила этот тембр и мелодию и принялась внимательно слушать, а через некоторое время узнала мелодию - «Три напева о цветах сливы»².

²Это одно из самых известных произведений китайской музыки, входящее в сокровищницу «Десяти великих классических мелодий» (十大古曲)

Изначально эта мелодия была создана для флейты ещё Хуань И в Восточной Цзинь, позже её переложили для циня, и так она разошлась по миру. Теперь Вэй Лань исполняла её на керамической сюни, что, конечно же, тоже было вполне уместно. Пальцы Фан Линцин дважды легонько пристукнули по столу, и вдруг она, медленно разомкнув губы, запела стихи:

«Быть государем трудно,А подданным - ещё трудней.Был верен, честен - не заметили,Лишь заподозрили во всём.Чжоу Дань помог Вэнь-вану и У-вану,Заветы златом начертал навек,Всё сердце отдал, чтоб помочь монарху,Но братья ложный распустили слух...»

То была «Песнь обиды»³, но в голосе её не слышалось и тени печали - скорее он звучал чисто и звонко. И всё же Шэнь Мань вдруг вздрогнула.

³Поэма《怨歌行》(Песнь обиды), написанная Цао Чжи (曹植, 192-232), гениальным поэтом эпохи Троецарствия.

Шэнь Мань происходила из учёной семьи и, разумеется, знала этот сюжет. Во времена Восточной Цзинь Се Ань был добродетельным и заслуженным сановником государства, но именно потому, что его слава и заслуги затмили трон, он навлёк на себя подозрения императора Сяоу-ди. Однажды Сяоу-ди призвал Хуань И на пир, Се Ань прислуживал за столом, и тогда Хуань И, перебирая струны чжэна, пропел эти стихи, в которых на самом деле вступился за несправедливо обиженного Се Аня.

Под протяжные звуки сюня Шэнь Мань сейчас не могла не вспомнить о собственном отце.

Закончив мелодию, Вэй Лань тоже была слегка удивлена.

Она не ожидала, что Фан Линцин в этот краткий миг сможет постичь смысл того, почему она выбрала именно эту пьесу, и подыграть ей - точно так же, как они действовали заодно прошлой ночью в бою с Цюэ Хуайху.

Впрочем, Фан Линцин с детства любила читать самые разные книги и свитки, потому и знала эту историю. К тому же между ней и Вэй Лань, казалось, существовало врождённое взаимопонимание - обе быстро угадывали мысли друг друга. Однако сама Фан Линцин вовсе не могла постичь глубинного смысла этих стихов; ещё менее она понимала и Чжоу Даня из стихов, и Се Аня за их пределами, и Шэнь И из рассказа Яо Куаня прошлой ночью. Все эти люди и вправду были добродетельными сановниками, хорошими людьми. Но если удел доброго сановника и порядочного человека - пасть жертвой подозрений и клеветы, и даже погибнуть безвинно, лишившись головы, - то к чему тогда быть добрым сановником и порядочным человеком?

Шэнь Мань невольно прониклась к ним чувством, будто встретила родственные души. Сдерживая готовые пролиться слёзы, она похвалила:

- Прекрасная мелодия, прекрасная песня! Вы оба, господа, - люди великих дарований.

- Госпожа Шэнь, вы так опечалены, - сказала Вэй Лань. - Уж не вспомнилось ли вам что-то горестное?

Шэнь Мань заколебалась, будто не зная, стоит ли ей говорить.

Но ведь десять тысяч лян золота добыть легко, а родственную душу найти - трудно.

Ей вдруг пришла на ум эта фраза, и многолетние сердечные тайны внезапно запросились наружу.

- Признаюсь честно, - начала она, - на самом деле я не потомственная женщина зелёного терема.

Да и кто же на этом свете бывает потомственной женщиной зелёного терема? Если уж падаешь туда, за этим непременно стоит какая-то горестная, запутанная история. Вэй Лань и впрямь намеревалась выведать у неё правду, но вовсе не ожидала, что всего одна мелодия, сыгранная ею, и одно стихотворение, пропетое Фан Линцин, побудят Шэнь Мань отнестись к ним с такой совершенной искренностью. Ей стало неловко, и она задумалась: не раскрыть ли своё истинное имя и не поговорить ли прямо, с открытой душой?

Пока она размышляла, снизу вдруг донёсся шум многочисленных шагов - похоже, явилось немало людей.

Первый и третий этажи разделяло большое расстояние, и этот звук, конечно же, могли расслышать только Вэй Лань и Фан Линцин.

Шэнь Мань, только собиравшаяся поведать историю своей жизни, заметила их реакцию и спросила:

- Что случилось, господа?

Дверь в комнату вдруг рывком распахнулась.

За дверью показалось лицо - всё в окладистой бороде. Это был тот самый здоровяк, которого Вэй Лань и Фан Линцин видели в зале, когда только пришли в дом Цзуйхун, - он тогда спускался с лестницы. Выражение его лица сейчас было крайне встревоженным. Не дожидаясь, пока ему ответят, он сказал:

- Цюэ Хуайху явился с людьми. Девушки, вам лучше уходить.

Это был не кто иной, как голос Яо Куаня!

Судя по его словам, он уже разглядел, что двое юношей перед ним - это Вэй Лань и Фан Линцин?

Фан Линцин и впрямь была удивлена, но улыбка на её лице ничуть не дрогнула.

- В боевых искусствах ты не силён, а вот глаз у тебя острый, - заметила она.

Вэй Лань тоже оставалась, как всегда, невозмутимой, лишь в голосе прозвучало любопытство:

- Как же господин Яо нас узнал?

Ведь они-то вовсе не признали в этом бородатом здоровяке переодетого и загримированного Яо Куаня. Впрочем, это было неудивительно: прошлой ночью Яо Куань бежал из резиденции Янь в суматохе, домой ему возвращаться нельзя, так куда же ему было идти, как не к Шэнь Мань - чтобы посоветоваться о дальнейших действиях?

Яо Куань затараторил:

- Когда я учился в Школе Цинхун, у меня был шисюн, который в совершенстве владел искусством смены облика, он многому меня научил. Только что в зале я лишь мельком взглянул на вас и сразу понял, что ваши лица изменены, а присмотревшись, разумеется, узнал. Не обессудьте, но ваше искусство смены облика, девушки, откровенно говоря, весьма скверное. - и добавил: - Сейчас Цюэ Хуайху со своими людьми уже окружил дом Цзуйхун и, похоже, никого не выпускает. Я отвлеку их внимание, а вы постарайтесь побыстрее уйти.

В прежние годы Яо Куань горел желанием отомстить, но его боевое мастерство никак не продвигалось, поэтому ему пришлось приложить все усилия в разных обходных искусствах, включая и искусство смены облика. Что же до Вэй Лань и Фан Линцин, то, во-первых, они были сильны в бою, а во-вторых, за каждой из них стояла надёжная опора, поэтому они странствовали по миру без страха, всегда открыто и честно показывая свои истинные лица, и никогда не углублялись специально в изучение искусства смены облика, освоив лишь самые его основы.

Всё это было вполне объяснимо.

Единственное, чего Фан Линцин никак не могла понять, - почему этот Яо Куань, который ещё вчера из-за неверного подозрения, будто они ученики Поместья Жуюй, пытался погубить их чужими руками, и даже после того, как недоразумение разъяснилось, всё равно, бросив их в окружении врага, сбежал, - почему всего за одну ночь он вдруг так озаботился их безопасностью?

Безмерно изумлённая, она пристально посмотрела на Яо Куаня:

- Ты нам помогаешь? У тебя что, за одну ночь жар ударил в голову и рассудок помутился?

Яо Куань горько усмехнулся:

- Я был неправ. Я уже слышал от А-Мань⁴ о том, что вы прислали ей чудодейственное снадобье для лечения. Я должен поблагодарить вас, барышни, за вашу великую милость.

⁴В китайском языке префикс 阿 (ā) часто добавляется к части имени, чтобы сделать обращение более тёплым и дружеским

Вот в чём была причина.

Причина, изменившая его отношение к ним.

Причина, такая простая.

Фан Линцин всё ещё слушала его в некотором оцепенении.

Вэй Лань же понимающе кивнула:

- Мазь принадлежит барышне Фан. Меня благодарить не нужно. И господину Яо незачем за нас тревожиться: вы, похоже, не знаете, что прошлой ночью Цюэ Хуайху уже был ранен - нами.

- Но сегодня пришли не только Цюэ Хуайху, среди них есть и другие мастера, - возразил Яо Куань.

Шэнь Мань, слушая всё это, совсем растерялась. Она переводила взгляд с Вэй Лань на Фан Линцин и обратно и наконец из их разговора поняла, кем на самом деле были эти два «гостя».

Вэй Лань с улыбкой спросила:

- Мастера? Тоже из Цзиньивэй?

Яо Куань вздрогнул и на миг лишился дара речи.

Вэй Лань, подумав, предложила:

- Цинцин, пойдём выглянем?

Фан Линцин тоже не ответила - лицо её выражало глубокую задумчивость. Она лишь кивнула и последовала за Вэй Лань к выходу из комнаты.

Снаружи тянулся коридор.

А впереди вдоль коридора тянулись перила из красного дерева.

К этому времени уже многие юные господа, что нежились в постелях с девушками в разных комнатах, выскочили наружу и, стоя у перил, с недоумением взирали на два десятка вооружённых мечами воинов, появившихся в главном зале на первом этаже.

Вэй Лань и Фан Линцин, разумеется, не хотели проталкиваться вперёд - они лишь остановились в стороне. Привыкшие к боевым искусствам, они и с такого расстояния могли отчётливо разглядеть всё, что творилось внизу. Вдруг Вэй Лань тихо спросила:

- Ты удивляешься, как они нас нашли?

Фан Линцин покачала головой:

- Я примерно догадываюсь. Меня скорее удивляет, почему Яо Куань вдруг решил нам помочь.

- Он же только что объяснил, - ответила Вэй Лань.

- Но его довод меня не убеждает.

Вэй Лань улыбнулась:

- Почему же не убеждает? Знаешь, мне кажется, он в чём-то похож на тебя.

- На меня? - переспросила Фан Линцин.

- Кто к тебе с добром, к тому и ты с добром - разве ты не такова? Судя по всему, и Яо Куань такой же.

Да и большинство людей в этом мире таковы. Разве кто-то, кроме святых мудрецов, посмеет утверждать, что может одинаково заботиться о каждом человеке на свете, не различая близких и далёких? Лишь ощутив чужое доброе отношение к себе, ты принимаешь этого человека близко к сердцу.

Но между людьми всегда кто-то должен первым проявить добрую волю.

Пусть даже эта добрая воля совсем мала - всего лишь та крупица сострадания, что есть у многих, или та малая услуга, которую многие могут оказать походя, - всё равно она способна постепенно сблизить двух незнакомцев.

Для Яо Куаня именно Вэй Лань и Фан Линцин первыми проявили добрую волю к Шэнь Мань.

А для Яо Куаня - кто бы первым ни проявил добрую волю к Шэнь Мань, -

ради того человека он готов был идти и в огонь, и в воду.