ГЛАВА 3: «ПРАВИЛО ПЕРВОЕ» От лица Миланы Её новая комната. Роскошь, холод, кам

Комната была огромной.

Я ожидала клетку. Каменный мешок с железной кроватью и ведром вместо туалета. В фильмах так всегда - пленницу селят в подвал, приковывают к батарее, и она спит на матрасе, который пахнет мочой и отчаянием.

Здесь было не так.

Здесь было хуже.

Потому что красота этой комнаты была ложью. Она кричала о роскоши, о богатстве, о том, что у меня теперь есть всё, что я могла пожелать. Но каждый предмет в ней был холодным. Бездушным. Как экспонат в музее.

Кровать занимала центр комнаты. Огромная, с балдахином из чёрного шёлка, с множеством подушек - пуховых, в дорогих наволочках. Простыни были белыми, почти светящимися в полумраке. Они пахли лавандой - сладко, приторно, как в похоронном бюро.

У стены стоял туалетный столик с круглым зеркалом в резной раме. На столике - флаконы духов, расчёски, щётки для волос, пудреница. Всё новое, нераспакованное, с этикетками.

Шкаф занимал целую стену. Я открыла его - внутри висели платья, блузки, юбки, пиджаки. Всё чёрное, белое, серое. Ни одного яркого цвета. Как будто кто-то выбрал гардероб для траура.

В углу - дверь. Я открыла её. Ванная. Мраморная, с огромной ванной на львиных лапах, с золотыми кранами, с полотенцами, сложенными пирамидками.

Всё было красивым. Дорогим. Идеальным.

И мёртвым.

Я подошла к окну. Дёрнула штору - тяжёлую, бархатную, тёмно-бордовую, почти чёрную. За окном была ночь. И решётка. Толстые прутья, вделанные в каменную стену.

«Попробуешь сбежать - и узнаешь, на что я способен».

Я не собиралась пробовать. Не сегодня.

Я сняла туфли. Ноги гудели, на пятках вздулись волдыри. Я никогда не носила такие туфли. Я вообще ничего такого не носила. Моя жизнь была джинсами, кроссовками и старой курткой, которая грела хуже, чем свитер.

Я села на кровать. Пружины скрипнули подо мной - противно, неестественно в этой тишине. Я откинулась на подушки, закрыла глаза.

Тишина давила.

В моей старой квартире всегда было шумно. Соседи сверху - молодая пара, которая ругалась каждый вечер. Соседи снизу - старик, который слушал радио на полную громкость. За стенкой - ребёнок, который учился играть на пианино и играл одну и ту же гамму часами.

Я ненавидела этот шум. Мечтала о тишине. О том, чтобы проснуться утром и не слышать ни криков, ни радио, ни гаммы.

Теперь у меня была тишина.

И я её ненавидела.

Я открыла глаза. Села. Посмотрела на дверь. На ручку. Она не двигалась.

Я вспомнила его лицо. Его глаза. Его голос, когда он шептал про патологоанатома.

«Привыкай к тишине».

Я встала. Подошла к шкафу. Открыла его. Мои пальцы скользили по ткани - шёлк, кашемир, хлопок. Дорогие вещи, которые пахли новизной и магазином.

Я нашла пижаму. Чёрную, шёлковую, с кружевом на вырезе. Слишком откровенную для первого дня. Слишком... интимную.

Но выбирать было не из чего.

Я переоделась. Ткань скользила по коже, холодная и гладкая, как змеиная чешуя. Я смотрела на себя в зеркало на туалетном столике - на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на пижаму, которая делала меня похожей на любовницу, а не на пленницу.

«Жена», - поправила я себя. - «Я теперь жена. Фиктивная. Но жена».

Я легла на кровать. Взяла телефон - свой старый, с треснувшим экраном, который чудом остался у меня в кармане куртки. Куртку куда-то унесли. Вместе с джинсами и кроссовками.

Телефон загорелся.

Сигнал был. Три палочки. Я выдохнула.

Я набрала номер отца. Подумала. Сбросила.

Набрала снова. Снова сбросила.

Что я ему скажу? «Спасибо, что продал меня?» «Как твои дела, папа, а у меня комната с балдахином, жаль, что мама этого не видит?»

Я убрала телефон.

И в ту же секунду сигнал пропал.

Нет сети. Вообще. Как будто кто-то нажал кнопку.

Я подняла телефон над головой - ноль. Высунула руку за край кровати - ноль. Встала, подошла к окну - ноль. Решётка не мешала - сигнала не было нигде.

Глушилка. У него здесь глушилка.

Я села на пол, прислонившись спиной к кровати. Холодный мрамор пробирал сквозь тонкий шёлк пижамы. Я смотрела на экран, на надпись «Нет сети», и думала.

«Когда он отключил это? Как только я вошла в комнату? Или глушилка работает всегда? Может быть, он наблюдает за мной прямо сейчас?»

Я подняла глаза к потолку.

В углу, прямо надо мной, я заметила маленькую чёрную точку. Круглую, блестящую, с крошечным красным огоньком, который мигал раз в секунду.

Камера.

Я не знала, почему не заметила её раньше. Может быть, потому что не привыкла смотреть на потолок. Может быть, потому что не ожидала, что он будет следить за мной так открыто.

Он смотрел на меня. Всё это время. Пока я ходила по комнате, открывала шкаф, переодевалась, лежала на кровати, смотрела в телефон.

Он видел всё.

У меня перехватило дыхание. Я представила его в другой комнате, перед монитором, с бокалом виски в руке. Он сидит в кресле и смотрит, как я брожу по комнате, как ищу сигнал, как сажусь на пол.

И улыбается.

Я замерла. Потом медленно, очень медленно подняла руку и показала камере средний палец.

Я смотрела на красный огонёк, на чёрный глаз объектива, и ждала.

Тишина.

Он не пришёл. Не постучал. Ничего.

«Может быть, он не смотрит прямо сейчас. Может быть, камера записывает, а он посмотрит потом».

Я опустила руку.

И в ту же секунду раздался стук в дверь.

Не громкий. Вежливый. Три удара, с паузой между ними, как будто он постучался к соседке, а не к пленнице.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле.

- Не пытайся никому звонить, - сказал он через дверь. Голос звучал спокойно, как будто он обсуждал погоду. - Это правило номер один.

Я молчала. Смотрела на дверь, на ручку, которая не двигалась.

Я хотела сказать «пошёл ты». Хотела закричать. Хотела разбить телефон об стену, чтобы он слышал.

Но я сказала:

- Я и не собиралась.

Тишина.

Он не уходил. Я слышала его дыхание - ровное, глубокое, как у спящего зверя.

А потом дверь открылась.

Он стоял на пороге, заполняя собой весь проём. Свет из коридора падал на него сзади, делая его лицо тёмным пятном. Я видела только контуры - широкие плечи, длинное пальто, руки, опущенные вдоль тела.

И глаза. Они блестели в темноте, как у кошки.

- Раздражение? - спросил он. И сделал шаг внутрь.

Я вжалась в кровать. Не потому, что испугалась. Потому что он двигался так, будто комната принадлежала ему. А я была в ней - гостьей. Незваной. Временной.

- Смело для первого дня, - продолжал он, подходя ближе. - Интересно, надолго ли тебя хватит.

Он остановился в полуметре от меня. Достаточно близко, чтобы я чувствовала его запах - кожа, виски, что-то металлическое. Достаточно далеко, чтобы я не могла дотянуться.

Он ждал. Чего? Моих слёз? Мольбы? Извинений?

Я смотрела прямо на него. Не отводила взгляд.

- Ты закончил? - спросила я. Голос не дрожал. Я сама удивилась.

Его губы дрогнули. Не улыбка. Что-то другое. Удовольствие? Одобрение?

Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась.

Я выдохнула. Руки тряслись. Я сжала их в кулаки, чтобы он не увидел. Но он уже ушёл.

А камера на потолке всё смотрела.

Я легла на кровать, отвернулась к стене и закрыла глаза.

Сон не приходил. Я лежала, смотрела на стену - белую, пустую, с маленькой трещиной у плинтуса, - и думала.

«Правило номер один - не звонить. Какое будет правило номер два? Не смотреть на него? Не дышать без спроса? Не есть, не пить, не спать?»

Я сжала подушку. Шёлк был холодным, гладким, как его пальцы на моей шее.

«Убью того, кто купит. Или умру сама».

Я вспомнила свои слова. Сказанные в кабинете человека в чёрном, когда он спросил: «Что ты сделаешь, если тебя продадут?»

Я была уверена тогда. Готова. Во мне кипела ярость, желание бороться, кусаться, царапаться, умереть, но не сдаться.

Теперь я лежала на шёлковых простынях, в шёлковой пижаме, с кольцом на пальце, которое снимают только мёртвым.

И я не была уверена ни в чём.

«Ты справишься, Мила. Ты всегда справлялась».

Я заснула под утро. Мне приснился отец. Он стоял в баре, поднимал рюмку и улыбался. А за его спиной стоял Сэм и смотрел на меня чёрными глазами.

Я проснулась от того, что кто-то смотрел на меня.

Это была камера.