Глава 4

Витя ненавидел, когда люди шептались.

Не потому что боялся слухов. Слухи были как пыль, сколько ни вытирай, всё равно снова ложатся на мебель, одежду, кожу, имя.

Он ненавидел именно шёпот. В нём всегда было что-то трусливое. Люди вроде бы говорили тихо, но так, чтобы ты обязательно услышал. Чтобы слово попало куда надо. Чтобы задело, но потом можно было сделать невинные глаза и сказать: "А мы вообще не о тебе".

Так шептались в больнице.

Так шептались в лицее.

Так шептались на похоронах.

И теперь так шептались в этой серой школе с облупленными перилами, мокрыми джинсовками на спинках стульев и коридорами, где каждый второй считал себя свидетелем чужой жизни.

Витя стоял за старым забором, под мелким дождём, и смотрел на свои руки.

Костяшки снова саднили. Правая рука плохо сгибалась, но это было даже удобно. Боль удерживала его на месте, не давая развернуться, найти тех девчонок и сказать им что-нибудь такое, после чего отец снова прислал бы адвоката, директор сделал бы скорбное лицо, а Лера прошептала бы кому-нибудь:

"Я же говорила".

Витя закрыл глаза.

За забором хлопнула дверь школы. Кто-то рассмеялся. Кто-то крикнул чужое имя. Машины шуршали по мокрому асфальту.

Мир продолжал жить.

Вот что было самым отвратительным. Когда у тебя внутри что-то умирает, мир всё равно продолжает работать. В магазинах пробивают хлеб. Люди ругаются в очередях. Водители сигналят. Кто-то выбирает, что надеть на ужин. Кто-то зовёт любовницу в дом, где в соседней комнате ребёнок рисует солнце за несколько минут до своей гибели.

Витя резко открыл глаза.

Не туда.

Не сейчас.

Он достал телефон.

От отца было три пропущенных и одно сообщение.

Не заставляй меня вмешиваться.

Витя усмехнулся.

Поздно.

Отец вмешивался всю его жизнь. Только не тогда, когда действительно был нужен.

Он открыл чат с матерью.

Палец завис над клавиатурой.

Можно было написать:

Мам, сегодня в школе опять говорили про Лизу.

Нет.

Нельзя.

Мама сорвётся. Позвонит. Будет плакать. Или хуже - замолчит на три дня. Скажет врачам, что ей снова тяжело, продлит терапию. Потом извинится перед ним так, будто это она виновата в том, что всё ещё жива не до конца.

Витя убрал телефон в карман.

Мать нужно было беречь.

Отца - ненавидеть.

Себя - контролировать.

Простая система. Почти рабочая.

— Виктор Сергеевич.

Витя даже не повернулся.

Водитель стоял у машины, держа зонт так, будто от дождя можно было защитить человека, который промок изнутри лет пять назад.

— Сергей Павлович просил отвезти вас домой. Потом к семи - в ресторан.

— Я не еду.

— Он сказал, что это не обсуждается.

— Тогда пусть поговорит сам с собой. У него хорошо получается.

Водитель вздохнул тихо и устало.

Его звали Игорь. Он работал на отца лет десять и видел слишком много, чтобы Витя мог ненавидеть его по-настоящему. Игорь не задавал вопросов и не советовал "помириться с отцом". За это Витя иногда почти уважал его.

— Витя, — сказал Игорь уже без отчества. — Я просто делаю свою работу.

— Я знаю.

— Мне всё равно нужно будет доложить, куда вы поехали.

— Скажи, что я умер.

Игорь помолчал.

— Не надо так.

Витя пожалел сразу.

В их доме слово "умер" было не просто словом. Оно лежало в воздухе, как битое стекло, вроде уже убрали, а всё равно можно порезаться.

— Ладно, — сказал он. — Скажи, что я пошёл пешком.

— В дождь?

— Не сахарный.

— Сергей Павлович будет недоволен.

— Какая потеря!

Витя развернулся и пошёл вдоль забора, не оглядываясь.

Он знал, что Игорь какое-то время будет ехать медленно следом. Потом поймёт, что бесполезно, и остановится где-нибудь у перекрёстка. Или позвонит отцу. Или сделает и то, и другое.

Витю это не волновало.

Точнее, волновало.

Но он давно научился называть это иначе.

Пешком до дома было далеко, поэтому домой он не пошёл.

Он вообще редко шёл туда, куда должен был.

Сначала просто двигался по улицам без маршрута. Мимо серых пятиэтажек, ларька с шаурмой, аптеки, детской площадки, где мокрые качели тихо скрипели от ветра. Город здесь отличался от его района так сильно, будто между ними была не пара километров, а другая жизнь.

В его районе фасады мыли, газоны стригли, охрана здоровалась, даже мусорные баки стояли аккуратно и под маскировкой.

Здесь всё было жёстче. Облупленная краска, ржавые козырьки, окна, заставленные цветами, банками, коробками, чужими попытками уместить жизнь на нескольких квадратных метрах.

Витя остановился у перехода. На другой стороне дороги он увидел Дашу.

Сначала не понял, что это она. Просто взгляд зацепился за знакомую куртку, за рюкзак, за то, как она держала за руку маленькую девочку в розовой шапке, а в другой руке несла пакет из магазина.

Потом она повернула голову, и он узнал её лицо.

Спокойное.

Конечно.

У неё, кажется, было всего одно выражение для мира: "Я справлюсь, даже если вы очень постараетесь мне помешать".

Маленькая девочка рядом что-то говорила быстро и обиженно. Даша слушала, кивала, поправляла ей шапку и одновременно пыталась удержать пакет, который явно был тяжёлым.

На светофоре загорелся зелёный.

Даша перешла дорогу, всё ещё не замечая его. Девочка подпрыгивала рядом, наступая в лужи, и Даша несколько раз пыталась остановить её.

Витя хотел уйти.

Он вообще не должен был сейчас стоять посреди чужого района и смотреть на чужую младшую сестру, у которой была розовая шапка, тонкий голос и привычка прыгать через лужи.

— Марин, ну пожалуйста, — сказала Даша, когда они подошли ближе. — Я не могу купить тебе киндер. У нас хлеб, молоко и макароны. Всё.

— Но я хочу.

— Я знаю.

— Тогда купи.

— Деньги от этого не появятся.

Девочка надулась.

— Раньше папа покупал.

Даша остановилась.

Вот теперь Витя увидел, как её лицо дрогнуло.

Никто другой, наверное, не заметил бы.

Но он заметил.

Потому что сам знал, как выглядит человек, когда одно короткое слово внезапно выбивает из него воздух.

Даша остановилась и встала перед сестрой.

— Раньше было по-другому, — сказала она тихо.

— Я не хочу по-другому.

— Я тоже.

Девочка шмыгнула носом.

— Тогда сделай обратно.

Даша не ответила.

Потому что на такие просьбы не было ответа.

Ни у кого.

Витя стоял в нескольких метрах и чувствовал себя последним идиотом. Надо было уйти немедленно. Это была не его сцена, не его семья, не его боль.

Но девочка вдруг вырвала руку и побежала к маленькому киоску у остановки.

— Марина! — резко сказала Даша.

Пакет в её руке качнулся, ручка порвалась, и продукты посыпались на мокрый тротуар.

Буханка хлеба упала прямо в лужу.

Даша застыла.

Он думал, она сейчас закричит или заплачет, но она просто наклонилась и начала быстро собирать продукты.

Витя подошёл и поднял пачку макарон.

Даша увидела его руку первой. Потом подняла голову.

— Ты что здесь делаешь?

— Гуляю.

— В дождь?

— Я не сахарный.

Она посмотрела на него устало.

— Господи, вы с Мариной сговорились?

Девочка уже вернулась и теперь смотрела на него огромными глазами.

— А ты кто?

— Никто, — сказал Витя.

— Так не бывает.

— Бывает.

— Ты Дашин парень?

Даша резко выпрямилась.

— Марина!

Витя впервые за весь день улыбнулся по-настоящему. Потому что вопрос был такой нелепый, живой и невозможный, что на секунду мир перестал казаться филиалом помойки.

— Нет, — сказал он. — Я её беда по расписанию.

— У Даши и так много бед, — серьёзно сказала Марина.

Даша закрыла глаза.

— Спасибо, Марин. Очень помогла.

Витя наклонился, поднял молоко и положил его в уцелевший пакет.

— Хлебу конец, — сказал он.

— Я вижу.

— Куплю новый.

Даша посмотрела на него так, будто он предложил ей не хлеб, а почку.

— Не надо.

— Это хлеб.

— Именно.

— Даша.

Она поморщилась.

— Что?

— Ты сейчас споришь из-за батона, который лежит в луже.

— Я не люблю, когда за меня платят.

— Я не за тебя. За хлеб. Он погиб при исполнении.

Марина хихикнула.

Даша тоже почти улыбнулась, но быстро спрятала это выражение.

— У тебя всегда такие тупые шутки?

— Нет. Обычно хуже.

Он пошёл к киоску, не дожидаясь разрешения. Если бы спросил, она бы отказалась. Витя уже понял: Даша была из тех людей, которые скорее будут держать пакет зубами, чем позволят кому-то нести его рядом.

Продавщица за мутным окошком посмотрела на него без интереса.

— Буханка черного и батон есть?

— Шестьдесят восемь.

Он протянул купюру.

— И киндер, — вдруг сказал он.

Продавщица положила на прилавок буханку, батон белого и шоколадное яйцо.

Витя взял покупки и вернулся.

Даша увидела киндер первой.

— Нет.

— Поздно.

— Витя.

— Что?

— Не надо так.

Она сказала это тихо и совсем без злости. И от этого почему-то стало неприятнее, чем если бы накричала.

Марина смотрела на шоколадное яйцо с такой надеждой, что Витя вдруг почувствовал себя мерзко. Он хотел сделать нормально, а получилось как всегда, влез с деньгами туда, где деньгами нельзя было ничего исправить.

— Это ей, — сказал он.

— Я поняла.

— Она хотела.

— Она много чего хочет. Мы не всё можем.

Марина притихла.

Витя посмотрел на девочку и понял, что Даша злится не из-за него... Она злится из-за того, что теперь должна объяснять младшей сестре, почему чужой парень может купить киндер легко, а она нет.

Он знал это чувство, когда кто-то одним жестом показывает тебе размер твоего бессилия.

Витя медленно сунул шоколадное яйцо в карман куртки.

— Тогда не сегодня.

Даша удивилась.

— Что?

— Я понял.

Он протянул ей только хлеб.

Она взяла после некоторой паузы.

— Спасибо... тебе, — сказала она так тихо, будто слово далось ей тяжело.

— За хлеб?

— За то, что понял.

Витя отвёл взгляд.

Лучше бы она не говорила так.

Марина недоверчиво посмотрела на него.

— А киндер?

— Будет жить у меня, — сказал Витя. — Пока не заслужит.

— Он же не живой.

— Откуда ты знаешь?

Марина задумалась.

Даша покачала головой.

— Не развивай это, пожалуйста. Она теперь до вечера будет спрашивать, дышит ли шоколад.

— Дышит?

— Витя.

— Ладно.

Они пошли вместе, хотя никто не предлагал. Просто так получилось: Даша несла пакет, Марина прыгала рядом, Витя шёл чуть сбоку, не слишком близко к ним.

Молчание было странным.

Не удобным, нет.

Но и не таким, от которого хотелось немедленно сказать гадость.

— Это твоя сестра? — спросил он, хотя ответ был очевиден.

— Нет, случайно забрала чужого ребенка. Решила посмотреть, заметит ли кто.

Марина возмущённо фыркнула.

— Я Марина.

— Я уже понял.

— А ты Витя?

— Допустим.

— Даша сказала, ты местная достопримечательность.

Витя посмотрел на Дашу.

Та сделала вид, что очень внимательно изучает дорогу.

— Правда?

— Это было в образовательных целях, — сказала она.

— Конечно.

Марина потянула Дашу за рукав.

— А что такое досто... достопри...

— То, на что все смотрят, — сказала Даша.

— Как на жирафа?

Витя не выдержал и коротко рассмеялся. Смех получился непривычным, будто давно не использовался.

Даша посмотрела на него.

— Ну почти, — сказал он Марине.

— Ты не похож на жирафа.

— Спасибо.

— Больше на злого принца.

Даша закашлялась.

— Марина!

— Что? У него куртка такая.

Витя опустил взгляд на свою чёрную кожаную куртку.

— Логично.

Они дошли до старой пятиэтажки с облупленным фасадом и ржавым козырьком над подъездом. У двери стояла лавочка, на которой сидели две пожилые женщины под огромными зонтами и смотрели так, будто их официальный долг — знать всё о каждом, кто входит в дом.

Даша остановилась.

— Нам сюда.

Витя посмотрел на подъезд.

У него вдруг появилось странное чувство, будто он подошёл слишком близко к чужой настоящей жизни. Не к школьной версии Даши, не к её колкости, не к ровному лицу, не к "я сама могла", а к месту, где она больше не могла притворяться полностью.

— Понятно, — сказал он.

Марина помахала ему.

— Пока, злой принц.

— Пока, похищенный ребёнок.

— Я не похищенный!

— Это мы ещё выясним.

Марина рассмеялась и первая забежала в подъезд.

Даша осталась на ступеньке.

— Спасибо за хлеб, — сказала она.

— Ты уже говорила.

— Могу забрать спасибо обратно, если раздражает.

— Оставь. Редкая вещь.

Она посмотрела на него чуть мягче.

Дождь собирался на её ресницах мелкими каплями. Волосы выбились из хвоста, куртка промокла на плечах. Она выглядела уставшей. Не красивой в привычном смысле, не как девочки из класса, которые умели стоять так, чтобы на них смотрели.

— Тебе лучше идти, — сказала она.

— Почему?

— Потому что бабушки у подъезда уже решили, что мы женимся.

Витя перевёл взгляд на лавочку.

Одна из женщин действительно смотрела на него так, будто мысленно выбирала дату.

— Поздно, — сказал он. — Они уже всё поняли.

Даша улыбнулась..

Из подъезда донёсся голос Марины:

— Даша! Мама сказала быстрее!

Улыбка исчезла.

Даша снова стала собранной.

— Меня зовут.

— Иди.

Она кивнула и уже хотела зайти, но вдруг остановилась.

— Витя.

— Что?

Она помолчала.

— Я никому не скажу.

Он понял сразу.

Про забор.

Про девчонок.

Про сестру.

Витя почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Мне всё равно, — сказал он.

Даша посмотрела на него спокойно.

— Нет.

Одно слово.

Просто "нет".

Она зашла в подъезд, и дверь закрылась за ней с металлическим стуком.

Витя остался под дождём с киндером в кармане и странным ощущением, что кто-то впервые за долгое время не поверил его лжи.

Телефон завибрировал снова.

Отец.

Витя посмотрел на экран, подождал, пока вызов сбросится, и только потом достал из кармана шоколадное яйцо.

Обёртка чуть помялась. Он покрутил его в руках и вдруг вспомнил Лизу. Ей тоже нравились киндеры. Она всегда трясла яйцо возле уха и пыталась угадать, что внутри.

"Там маленький бегемот?"

"Нет".

"А принцесса?"

"Нет".

"А динозавр?"

"Лиза, я не рентген".

Она смеялась.

Витя сжал киндер в ладони очень осторожно. Так, чтобы не сломать. Потом развернулся и пошёл прочь от Дашиного подъезда.

Домой он всё равно не хотел. Но теперь почему-то впервые за день ему стало не совсем всё равно, куда идти дальше.