Глава 5

Дома пахло гречкой, лекарствами и мокрой одеждой.

Даша поставила пакет на маленький кухонный стол и сразу поняла: мама пыталась прибраться.

Не прибралась, а именно пыталась. В их квартире это теперь были разные вещи.

На подоконнике стояли учебники Даши, Маринины раскраски, бабушкины таблетки, пустая кружка с ромашками и старый фонарик, который никто не убирал, потому что "вдруг свет отключат". Под столом лежал пакет с зимними вещами, рядом — коробка с папиными документами, которую мама так и не смогла разобрать.

В углу сохли носки.

На спинке стула висела школьная форма Марины.

На диване, застеленном старым пледом, лежала бабушка и смотрела телевизор без звука. Иногда Даше казалось, что бабушка больше не смотрит передачи, а просто проверяет: если ещё что-то показывают, значит мир всё ещё движется.

— Пришли? — спросила мама с кухни.

— Да.

Марина сразу скинула ботинки посреди коридора.

— Я сегодня видела злого принца!

Мама вышла с полотенцем в руках.

— Кого?

Даша закрыла глаза.

Вот просто прекрасно.

— Никого она не видела.

— Видела! — возмутилась Марина. — Он купил хлеб, потому что наш хлеб умер в луже.

Мама посмотрела на пакет. Потом на Дашу.

— Как это — умер?

— Упал, — сказала Даша. — Я купила новый.

Марина фыркнула.

— Не ты. Принц.

— Марин.

— Он сказал, что киндер будет жить у него.

Бабушка вдруг повернула голову.

— Какой ещё киндер?

— Никакой, — быстро сказала Даша.

Мама смотрела внимательно.

После папиной смерти она научилась замечать всё: когда Даша недоедала, когда врала, что не устала, когда стирала вещи по ночам, потому что днём не было сил и времени. И сейчас, конечно, тоже заметила.

— Даша, — тихо сказала мама.

— Мам, это просто одноклассник.

— Уже?

— Что "уже"?

— Просто одноклассник уже покупает хлеб?

Даша сняла куртку и повесила её на крючок, который держался в стене на честном слове.

— Он не покупал мне хлеб. Он просто оказался рядом, когда пакет порвался.

— Очень удачно оказался, — сказала бабушка с дивана.

— Ба, пожалуйста.

— А что? Я ничего. Я вообще телевизор смотрю.

Телевизор был без звука.

Даша прошла на кухню, вытащила из пакета молоко, макароны, батон и буханку. Батон оказался тёплым. Наверное, его только недавно привезли в киоск. Она почему-то вспомнила, как Витя держал его в руке и спорил с ней так серьёзно, будто речь шла не о хлебе, а о принципах, государстве или судьбе человечества.

"Я не за тебя. За хлеб. Он погиб при исполнении".

Глупость. Полная глупость. Просто чушь какая-то.

И всё равно Даше стало почти смешно.

— Ты улыбаешься? — спросила мама.

Даша тут же перестала.

— Нет.

— Я же вижу.

— Мам.

— Хорошо, молчу.

Мама действительно замолчала. Но не так, как молчат, когда больше нечего сказать. А так, как молчат мамы, которые решили вернуться к разговору позже, когда ты меньше ожидаешь.

Марина уже сидела на табуретке и болтала ногами.

— Он сказал, что я похищенный ребёнок.

— Кто? — спросила мама.

— Злой принц.

— Его зовут Витя, — сказала Даша и тут же пожалела.

Мама подняла брови.

Бабушка убрала пульт от телевизора на живот, как человек, который только что нашёл интереснее передачу.

— Витя, значит, — сказала она.

— Господи, вы серьёзно?

— А фамилия у злого принца есть? — спросила бабушка.

Даша налила Марине молоко в кружку.

— Кравцов.

На кухне стало тише. Не как в фильмах, где после важной фразы все драматично замирают. Просто мама перестала вытирать стол. Бабушка перестала шуршать пледом. Даже Марина, кажется, почувствовала, что взрослые вдруг услышали что-то не то.

Даша медленно повернулась.

— Что?

Мама опустила взгляд.

— Ничего.

— Мам.

— Я просто знаю эту фамилию.

— В городе все её знают, — сказала бабушка.

В её голосе появилась та самая интонация, которую Даша ненавидела с детства: взрослые что-то знают, но считают, что детям знать не положено.

Хотя Даша уже давно не чувствовала себя ребёнком.

— И что с ней? — спросила она.

Мама снова занялась столом.

— Ничего хорошего.

— Очень информативно.

— Даша.

— Нет, правда. Сегодня все делают такое лицо, когда слышат "Кравцов", будто это не фамилия, а диагноз.

Бабушка вздохнула.

— Есть люди, с которыми лучше не связываться.

— Я с ним не связываюсь.

— Уже хлеб покупает, — напомнила Марина.

— Марина, пей молоко.

— Я просто помогаю разговору.

Даша бы рассмеялась, если бы внутри не стало так неприятно.

Она вспомнила Леру.

"У Кравцовых всё решается деньгами. Даже если кто-то страдает".

Вспомнила девчонок за забором.

"У Кравцова младшая сестра разбилась. Маленькая совсем".

Вспомнила лицо Вити, когда он услышал это.

Такое разбитое...

— Мам, — сказала Даша уже тише. — Что ты знаешь?

Мама посмотрела на неё.

У мамы после папиной смерти появились другие глаза. Раньше они были тёплыми, живыми, иногда смешливыми. Теперь в них всё время будто стояла вода, которая никак не проливалась.

— Я знаю только то, что говорили люди, — сказала она. — У Кравцова, у отца твоего одноклассника, большой бизнес. Стройки, земля, какие-то торговые центры. Скандалов много было, но у таких людей скандалы долго не живут и быстро забываются, резко исчезая из новостных лент.

— А семья?

Мама помолчала.

— У них несколько лет назад погибла маленькая дочь.

Даша почувствовала, как внутри всё сжалось.

Слова, услышанные за забором, вдруг стали настоящими.

— Как?

— Даш...

— Как она погибла?

Мама устало провела рукой по лицу.

— Я не знаю точно. Говорили, что несчастный случай. Ребёнок выпал из окна. Очень маленькая девочка. Потом его жена... мать мальчика... долго лечилась. А он развёлся и женился на молодой.

Бабушка тихо сказала:

— Мужики умеют уходить вовремя. Особенно когда сами виноваты.

Мама резко посмотрела на неё.

— Мам.

— Что мам? Я не сказала ничего нового.

Даша стояла посреди кухни с пакетом макарон в руках и не знала, куда его поставить.

Витя вдруг перестал быть местной достопримечательностью.

Перестал быть сыном Кравцова. Перестал быть парнем с дорогими часами, кожаной курткой и сбитыми костяшками.

Он стал человеком, у которого была младшая сестра. И сестры больше не было.

Даша посмотрела на Марину.

Та сидела за столом, пила молоко и рисовала пальцем круги на клеёнке. Живая. Тёплая. Обидчивая. С розовой шапкой, мокрыми варежками и привычкой говорить всё, что приходит в голову.

На секунду Даше стало физически страшно.

Она представила, что Марины нет.

Просто нет. Что её кружка стоит на столе, шапка лежит в коридоре, фломастеры рассыпаны под стулом, а её самой больше нигде нет.

— Даш? — мама коснулась её плеча.

Даша вздрогнула.

— Всё нормально.

Неправда.

Ничего не было нормально.

— Ты побледнела.

— Просто устала.

Это была удобная фраза. После смерти папы ею можно было объяснить почти всё.

Почему молчишь? Устала.

Почему не ешь? Устала.

Почему плачешь в ванной? Устала.

Почему смотришь в одну точку так, будто там стоит человек, которого больше нет? Устала.

Мама забрала у неё макароны и поставила в шкаф.

— Ты поешь?

— Потом.

— Даша.

— Мам, потом. Мне надо уроки посмотреть.

— В первый день?

— Именно поэтому.

Она быстро вышла из кухни, пока мама не начала смотреть на неё так, будто видит насквозь.

Хотя, может, и видела.

В их квартире нельзя было уйти в свою комнату, потому что комнаты у неё больше не было. Даша села на край дивана у окна, рядом с коробкой папиных документов, достала тетрадь и открыла на первой чистой странице.

Сначала она действительно попыталась делать уроки.

Написала:

English. Ex. 4 p. 17.

Потом ручка зависла.

В голове всплыло:

"Заткнись".

Голос Вити. Не громкий, но такой, будто слово вышло не из горла, а поднялось с самого дна.

Даша отложила ручку и достала телефон.

Экран был поцарапан, батарея показывала четырнадцать процентов. Зарядка лежала где-то в пакете с вещами под столом, потому что розетка у дивана работала только если вставить вилку под определённым углом и не дышать.

Она открыла браузер.

Пальцы сами набрали:

Кравцов погибла дочь окно

Даша посмотрела на строку поиска и почувствовала стыд и неловкость, будто её поймали за чем-то грязным.

Она же обещала. Нет, не обещала.

Она просто сказала: "Я никому не скажу".

Это не значило "я не буду искать".

Но всё равно было ощущение, что она стоит у чужой двери и подглядывает в замочную скважину.

Даша уже хотела стереть запрос, когда Марина подбежала к дивану и сунула ей под нос рисунок.

— Смотри.

На листе были нарисованы три человека, один маленький кот и кривое солнце. Люди держались за руки. У одного человека волосы торчали в разные стороны, у второго была огромная улыбка, у третьего — платье до земли.

— Это кто? — спросила Даша.

— Мы.

— А папа?

Марина помолчала.

Потом ткнула пальцем в солнце.

— Вот.

Даша почувствовала, как в горле стало больно.

— Понятно.

— Он же теперь сверху смотрит?

— Наверное.

— А он видит, что у нас диван скрипит?

Даша вдруг тихо рассмеялась, скорее от того, что если не рассмеяться, можно завыть.

— Думаю, да.

— И что Маринка сегодня была хорошая?

— Особенно когда сбежала к киоску?

Марина нахмурилась.

— Я не сбежала. Я пошла к мечте.

— К киндеру?

— Да.

Даша притянула её к себе и поцеловала в макушку.

От Марины пахло молоком, мокрой шапкой и детским шампунем.

— Мечтательница.

— А злой принц завтра принесёт киндер?

Даша напряглась.

— Нет.

— Почему?

— Потому что злые принцы не ходят каждый день к нашему подъезду с киндерами.

— А если ходят?

— Значит, им надо найти другое хобби.

Марина подумала.

— Он хороший?

Даша посмотрела на телефон, где всё ещё висела строка поиска.

Кравцов погибла дочь окно

— Не знаю, — сказала она честно.

— А мне кажется, хороший.

— Почему?

— Он смеялся.

Даша замолчала.

— Марин, иди к маме. Ужин скоро.

— Ты придёшь?

— Сейчас.

Марина убежала на кухню, и квартира снова наполнилась голосами, звоном ложки, бабушкиным кашлем и тихим телевизионным мерцанием без звука.

Даша осталась одна настолько, насколько это вообще было возможно в однокомнатной квартире.

Она посмотрела на телефон. Потом всё-таки нажала "поиск".

Сначала вышли какие-то новости про бизнес, стройки, тендеры, фамилии людей, которые ей ничего не говорили. Потом — старая статья с мутной фотографией большого дома за высоким забором.

Заголовок был сухой, почти безжалостный:

В семье предпринимателя Сергея Кравцова произошла трагедия: погибла четырёхлетняя дочь

Даша перестала дышать.

Четыре года.

Младше Марины.

Она открыла статью.

Текст был короткий, очень осторожный, из тех, где журналисты вроде бы что-то рассказывают, но делают вид, что не знают, о чём лучше молчать.

"Несчастный случай..."

"Оставалась дома с членами семьи..."

"Следствие не усматривает..."

"Предприниматель отказался от комментариев..."

Даша читала быстро, но чем дальше, тем сильнее внутри поднималась холодная волна.

Под статьёй были комментарии. Она не хотела их открывать, но развернула...

Конечно, всё замяли.

У богатых дети тоже падают, только виноватых не бывает.

Говорят, мать не уследила.

Да какая мать, там отец с любовницей был.

Мальчик старший потом вообще с катушек слетел.

Даша резко закрыла страницу.

Сердце стучало так громко, будто кто-то услышит.

Мальчик старший.

Витя.

Она сидела на краю дивана, держа телефон в руке, и вдруг ей стало стыдно по-настоящему.

За то, что утром она сказала ему:

"У богатых всё другое."

Конечно, другое.

У некоторых горе живёт в однокомнатной хрущёвке, среди мокрых носков, дешёвых макарон и папиных документов в коробке. А у некоторых — за высоким забором, в огромном доме, где из окна однажды выпала маленькая девочка, и никто так и не сказал правду вслух.

Телефон завибрировал.

Даша вздрогнула.

Незнакомый номер.

Она открыла сообщение.

Не ищи про меня.

Даша замерла.

Следом пришло второе:

Пожалуйста.

Она перечитала это слово несколько раз.

Не "не лезь".

Не "тебя не касается".

Не "я предупреждал".

Пожалуйста.

Даша медленно подняла глаза на окно.

На улице уже темнело. В стекле отражалась комната: мама на кухне, Марина с рисунком, бабушка на диване, Даша с телефоном в руке.

И за этим отражением — где-то там, в чужом большом доме или на мокрой улице, Витя Кравцов, который каким-то образом понял, что она всё равно полезла туда, куда обещала не смотреть.

Даша набрала ответ.

Стерла.

Набрала снова.

Прости.

Отправила.

Долго ничего не происходило.

Потом экран снова вспыхнул.

Теперь ты знаешь.

Даша посмотрела на эти три слова и почувствовала, что это неправда.

Она не знала, она только открыла дверь, а за ней было намного темнее, чем казалось.