Запись 3. Слово и хаус

Структура. Слово-призрак, бессильный повелитель перед хаосом, что царит в моем сознании. Мысли — стая испуганных птиц, которые, вспархивая от одной, уже увлекаются другой. Вечная проблема — выбрать. Выбор казался мне насилием над безграничностью мира: как отринуть одно, чтобы принять другое? Хотелось объять необъятное, стать Леонардо да Винчи, для которого нет границ между реальностью и кистью. Что-то, конечно, брало верх — та сфера, что стала профессией. Но в творчестве, в самой сути его, я так и остался дилетантом-универсалом, не признающим канонов. Мне нравилось всё — а значит, по меркам мира, ничего.

Лето растворилось, как акварель под дождем, а мысли о Ренет остались. Они были моими тихими спутниками на протяжении двух недель. «Нет ее — нет проблемы», — однажды резко отсек я эту нить. Умение переключаться — мой дар и мое наказание . И вскоре объектом этого переключения стала она.

В моей группе появилась новая муза. Описать её словами — пытаться набросать углем портрет богини. Никакой бури, как тогда, с Ренет. Здесь был иной ландшафт чувств — не землетрясение, а погружение в глубокие, темные воды. Она была её фотографическим негативом: волосы цвета сажи и ночи, в которых тонул взгляд, и глаза — бездонные колодцы, зовущие окунуться в сны. Высокая, с фигурой, чьи линии могли бы служить эталоном для греческих ваятелей — узкие бедра, осиная талия, небольшая грудь. Не богиня плодородия, а богема, муза модерна с плакатов Альфонса Мухи. Её тело было волной, линией, которая накрывала меня с головой каждый раз, когда я украдкой набрасывал её фигуру в альбоме. Да, женское тело — это высшее творение природы. Эта плавность, эта иллюзия хрупкости, эта сладостная слабость, так и манящая осквернить её силой. Мерзко? Пошло? Возможно. Но в этом есть первозданная правда — их красота есть и их вечное проклятье.

Я решил отказаться от прежних сложных игр и начал общение просто. Все сложилось с подозрительной, почти театральной легкостью. Родители, узнав, оживились — их сын наконец-то вписывался в нормальную жизненную схему. Одна парта. Беседы, в которых Бетховен спорил с Бродским. Прогулки под дождем, где она делилась страхами, а я — мечтами. Ренет была забыта, стерта, как неудачный эскиз. Её звали Мара. Имя оказалось пророческим, как удар ножом в спину. Она, подобно тому славянскому духу-оборотню, задушила меня своей добротой, умом, вниманием. Я думал, что это любовь. Но это было что-то спокойное, глубокое, как озеро в безветренную погоду. Никакой эйфории, никакого неистовства. Лишь тихая уверенность, что ни до, ни после никто не занимал в моем мире такого пространства.

Мы сближались. Казалось, еще шаг — и мы станем парой. Я уже вынашивал план первого поцелуя. Но была в ней одна трещина, одна загадка, которую я так и не разгадал. Иногда, глядя на свое отражение в зеркале, пока она поправляла макияж, её лицо становилось кукольным, а глаза — стеклянными и пустыми. В них не было ни жизни, ни мысли. Я видел эту пустоту, но не спрашивал. Наивно полагал, что доверие должно родиться само.

Мысль. Я хотел эту куклу, чтоб она стояла у меня на полке, я бы с ней беседовал и играл. Дурные мысли. Вот я завязываю на ней бант, красный. Поправляю локоны волос, чтоб очистить её фарфоровое личико. Мрак. Отгонять было тяжело. Но вот опять, она сидит со мной за одним столом и глаза словно стекляшки, выглядело красиво.

А потом пришел дождливый день. Та весна была бесконечным потопом, смывающим последние грязные сугробы. Её не было один день, второй. Я не волновался — она могла заболеть и отключить телефон, уйдя в книги или сон. Но тревога, как плесень, росла вместе с монотонным стуком капель по стеклу. Спустя неделю она прорвалась наружу.

Кто-то украл мою куколку. Хотелось заглушить эту мысль. Но меня это задело. Что кто-то забрал её вместо меня.

Её смерть стерла с лица земли не её, а того человека, которым я был до этого момента. Она стала точкой невозврата, за которой кончились все мои «нормальные», «человеческие» чувства.

Я увидел её в гробу. Она лежала невероятно тихо. Лицо — белое, кукольное, а глаза, они счастью или нет, были закрыты. Но я вспоминал то стекло. И это зрелище заворожило меня. Возбудило. Эти линии, этот профиль — я понял, что теперь они останутся такими навсегда. Время больше не сможет их исказить, кожа не обвиснет. Это была не смерть, а остановленное мгновение. Искусство высшего порядка.

Мне это очень понравилось.

Рядом рыдали её родители, их лица распухли от горя. А я чувствовал лишь странную, леденящую пустоту и... любопытство. Грусть пришла позже, спустя годы, когда я стоял у её могилы. Но тогда, в том зале, меня парализовало иное.

Ограбили. Так сказала полиция. Какой-то оборванец, искавший денег на дозу, выскочил из-за угла. Зарезали. Нож был воткнут ей сразу в горло, она даже не успела дернутся. Сейчас я думаю, что какую же хорошую работу проделали тонатологи. Она была идеальна в этом деревянном ящике. Была той самой куклой, что я представлял.

Я помню каждый час, проведенный с ней. И сейчас, спустя годы, больно от осознания, что именно Мара, сама того не ведая, держала меня в рамках человечности, такой какой она могла бы быть. Твой смех до сих пор звучит во мне, твои придирки, твои шутки. Помню, как ты говорила о «Лунной сонате», что это танец жизни и смерти, а между ними — искры от игры шута безумия, раскалывающие мир. Ты была права. В ней есть та самая трещина.

Все уже разошлись. Я остался один в пустом зале, уставившись на алый ковер, ведущий к гробу. Он был цвета запекшей крови, возможно твоей, что когда-то текла по венам. Банально, но этот бархатный поток манил меня, тянул куда-то . Я знал, что это безумие, что за мной могут наблюдать, но что-то во мне, более сильное, встало у руля. Я подошел и заглянул в лицо. Казалось, она вот-вот откроет глаза. Я наклонился, между нашими лицами остался сантиметр. От нее все еще пахло духами будто бы.

Даже смерть тебя не испортила, она сделала тебя лучшим произведением искусства.

Я коснулся пальцами её щеки — так же аккуратно, как тогда на берегу озера, когда ты испачкала лицо в зеленой краске. Яркая картинка вспыхнула в памяти. И я поцеловал её в губы, которые были как лёд. Ответа не последовало. В сказках от поцелуя принцесса просыпается. Моя принцесса проснулась во мне. Ровно через год после её смерти.

Я уехал на каникулы к родне, пытаясь убежать от призраков. И там, в тишине чужого дома, я наконец-то осознал, что похоронил в том гробу не только Мару. Я похоронил часть себя. Ту, что еще могла чувствовать что-то нормальное для общества. И это было самое страшное пробуждение.