Запись 4. Зов бездны

Всё рухнуло в одно мгновение. Все мои хитросплетенные планы, маршруты, расчитанные до шага, тщательно возведённые в сознании стены — всё это обратилось в прах от одного взгляда. Я увидел её в витрине кафе, и волна безумия, холодная и солёная, накрыла меня с головой. Это был не просто порыв; это был зов плоти, древний и неумолимый. Желание, острое как лезвие, пронзило меня насквозь. Я должен был это сделать. Без этого мой воздух становился пустым, жизнь — бессмысленной. В этой мысли не было страсти, лишь холодная, кристальная необходимость, будто я выполнял высшее предназначение.

Мой план преобразился, отбросив былую осторожность как ненужные оковы. Похищение. Исчезновение юной миледи, красивая и неразрешимая загадка для этого сонного города. Пусть гадают, строят версии. Никто не подумает на меня.

Она повзрослела. Черты лица стали чёткими, в них появилась та самая хрупкая завершённость, которая и делает объект совершенным. Я корил себя за прежнюю медлительность, за банальность замыслов. Внезапно я вспомнил слова Мары, произнесённые когда-то с лёгкой усмешкой: «Будь уверен в своей лжи, и она станет правдой в глазах мира. Ты будешь невиновен просто потому, что так должно быть». Мы сыграем по новым правилам. Всё будет просто, стремительно, без лишних сложностей. У меня было два месяца, чтобы поймать эту золотую нить возбуждения и вытянуть её до конца. Да, я сумасшедший. Но это моё единственное подлинное состояние, и я не намерен с ним бороться. Внутренний красный сигнал «стоп» погас навсегда.

Этот сигнал... Он отсылает меня в далёкое детство, к моей первой «коллекции». Родители, особенно мать, с ужасом смотрели на мои сокровища: палки, причудливые камни, перья, а позже — тела мёртвых птиц и мышей. Меня не тянуло к живому, пульсирующему теплу. Меня завораживала окончательная, совершенная форма не-жизни. Я не собирал их, я творил — сшивал, склеивал, создавая своих, не похожих ни на что, монстров. Мать, обнаружив мою кунсткамеру, устроила истерику. Она вынесла всё на помойку, установив тот самый «стоп». «Занимайся этим на улице, если хочешь, но не оскверняй дом!» — кричала она. Но улица была чужим, враждебным пространством, где на моё искусство смотрели бы с отвращением. Я отступил, но не сдался. Мои монстры переродились в рисунках и пластилиновых фигурках. Мать сдалась, но её крик «стоп!» преследовал меня повсюду, становясь вечным фоном нашего противостояния. Она пыталась вылепить из меня порядочного, общительного человека, а получила «тихого шизика», как она выражалась. Открывшаяся позже дислексия лишь усугубила её отчаяние — для неё это была очередная печать ненормальности. Но эти детские опыты были не болезнью, а репетицией. Первой попыткой преодолеть хаос жизни, придав ему совершенную, пусть и мёртвую, форму.

Я вернулся к наблюдениям с новой одержимостью. Я делал зарисовки её в толпе, изучал её связи. И с удивлением обнаружил, сколь многие её ненавидят. Фальшивое, лицемерное общество! Лишь Мара, казалось, была честна до конца. А этот парень, что крутился вокруг моей будущей музы... Он следил за ней с животной одержимостью, даже я поначалу принял его за собрата. Но нет, он был просто одержим влюблённостью. Ирония судьбы — именно его приглашение в кино на поздний сеанс стало для меня даром свыше. Удача сама шла мне в руки. У меня была неделя на то, чтобы превратить этот шанс в реальность.

Всё было готово до последней детали. Заброшенный сарай на окраине, не посещаемый даже местными бродягами, стал моей мастерской. Я обустроил его с тщательностью хирурга, подготовив всё необходимое для будущего шедевра. Перчатки, химикаты — ни одного отпечатка, кроме того, что я оставлю в памяти этого города.

И вот тот вечер. Ливень. Её розовый зонтик алел, как одинокий мак в серой мути. И тогда фортуна улыбнулась мне во всей своей жестокой красе — порыв ветра вырвал зонт из её рук, сломав спицы. Какая хрупкость! Словно фарфоровая кукла. «Позвольте помочь», — прозвучал мой голос, спокойный и вежливый. Несколько фраз, тёмный поворот за углом, и её хрупкое тело обмякло в моих руках под действием смоченного платка. Улицы были пусты. Я уложил её в багажник арендованной машины и повёз туда, где даже звёзды боялись светить.

И начался акт творения. Я не убивал её — я освобождал форму от бренной сути. Чтобы кровь не осквернила чистоту линий, я использовал яд — болиголов пятнистый, растение, достойное античных трагедий. Я одел её в белоснежные ткани, которые отстирал до стерильной чистоты. Её лицо, нетронутое, я обрамил узором из сусального золота, а уложенные крыльями белые перья создавали образ не ангела с открыток, а некоего вестника из иного мира. Она была слепа, бела, прекрасна. Застывшая икона, говорящая о последней, великой тайне.

И наступила тишина. Та самая, которую я тщетно искал всю жизнь. Душевный штиль. Я смотрю на своё творение, и буря, десятилетиями терзавшая мою душу, наконец смолкла. Она нашел свой выхлоп. Я не просто лишил её жизни — я даровал ей вечность. И это только начало. Великое искусство всегда наказуемо, но это — та цена, которую я готов платить снова и снова.