11. Айрис

Просыпаюсь в пол-седьмого от бледного утреннего света, что пробивается сквозь незнакомые шторы.

В первую секунду теряюсь: это не моя студия, не мои простыни, не мой потолок. Потом ощущаю теплое тело рядом — и вспоминаю.

Квартира Веры. Кровать Веры. Вера.

Она все еще спит, на животе, одна рука под подушкой, лицо повернуто ко мне. Волосы растрепаны, упали на щеку; вся ее всегдашняя собранность исчезла во сне. Она выглядит моложе. Мягче. Простыня сползла до талии, открывая сильную линию спины, изгиб лопатки.

Надо бы снова уснуть. Субботнее утро, легли поздно, и тело приятно ноет во всех нужных местах. Но я уже проснулся, и мой мозг художника подмечает детали: как утренний свет ложится на кожу, маленький шрам на плече, которого я не заметила ночью, ритм ее дыхания.

Это надо зарисовать.

Я осторожно выскальзываю из постели, стараясь не потревожить ее. Мое платье грудой валяется на полу, но я нахожу ее рубашку с прошлого вечера и натягиваю ее. Она слишком большая, доходит до середины бедра, и пахнет Верой — чистым мылом и чем-то еще, что и есть Вера. Ткань мягкая от стирок, обтрепанная на воротнике.

Сумка валяется у входной двери, где я ее бросила. Я тихо забираю ее, про себя радуясь привычке всегда таскать с собой скетчбук. Никогда не знаешь, когда увидишь что-то достойное запечатления.

Вернувшись в спальню, устраиваюсь в кресле у окна. Свет безупречный — мягкий, рассеянный, без резких теней. Вера не шевелится, все так же распластана в той беззащитной расслабленности, какая бывает только в глубоком сне. Ладонь свободно согнута на белой подушке, пальцы чуть скрючены. Даже отсюда я вижу мозоли — свидетельство ее работы.

Я не рисую лица. Это казалось бы слишком... вторжением. Будто я краду что-то личное. Вместо этого сосредотачиваюсь на деталях, которые рассказывают историю, не выставляя все напоказ.

Изгиб позвоночника сильный и изящный. То, как лопатки создают впадины и плоскости при каждом вдохе. Ее рука на подушке, расслабленная. Линия от бедра до колена там, где простыня сползла: мышцы проступают даже в покое.

Карандаш быстро летает по бумаге, схватывая формы и тени. Это не готовые рисунки — только этюды, зарисовка. Такие наброски я делаю, когда пытаюсь что-то понять, разглядеть как следует. Быстрые штрихи для движения, жирнее — для тени.

За эти годы я перерисовала десятки тел. Сотни, наверное. Но в рисовании Веры есть что-то особенное. Может быть, интимность происходящего: я знаю, как она двигается, как звучит, какая она на вкус. А может, все проще. Может, я просто хочу запомнить этот миг, это утро доказательство, что она настоящая, что я здесь, и прошлая ночь произошла на самом деле.

Начинаю новый набросок — сосредотачиваюсь на ее ступнях. Одна виднеется, высунутая из-под одеяла: высокий подъем, крепкая щиколотка, аккуратные пальцы. Ноги пожарного практичные и мощные. Штрихую впадину лодыжки, изгиб ахиллова сухожилия, то, как сужается икроножная мышца.

— Ты меня рисуешь?

Голос у нее хриплый от сна, едва громче шепота. Я поднимаю взгляд: она наблюдает за мной, все еще наполовину утонув в подушках, но один глаз открыт. В лице ни испуга — только любопытство.

— Возможно, — признаюсь. — Это странно?

— Наверное, — но расстроенной она не звучит. — Что ты рисуешь?

— Твои ступни.

— Мои ступни? — теперь в голосе явная забава. — И это то, что ты решил увековечить? Не что-нибудь поинтереснее?

— Твои ступни интересные, — я поднимаю скетчбук, чтобы она увидела. — В тебе интересно все.

Она разглядывает рисунок, выражение лица нечитаемое. Потом переворачивается на бок, простыня спадает до талии, и в наготе своей она совершенно не стесняется. Движение плавное, естественное.

— Покажи остальное.

Я колеблюсь. Эти наброски сырые, незаконченные. Пока не предназначенные ни для чьих глаз. Но она смотрит на меня темными глазами, терпеливо, с любопытством, и я ловлю себя на том, что листаю страницы назад.

Ее позвоночник. Плечо. Рука. Она разглядывает каждый внимательно, не торопясь, по-настоящему вглядываясь в то, что я нарисовала.

— Это красиво, — наконец сказала она. — То, как ты видишь вещи, — это иначе. Особенно.

— Это просто наброски.

— Это ты, смотрящая на меня, — она встречает мой взгляд. — Это и делает их особенными.

Я не знаю, что на это ответить. Искренность в ее голосе застает меня врасплох.

— Я обычно не показываю людям свои скетчбуки, — выдавливаю я. — Они слишком неопрятные. Слишком незаконченные.

— А мне нравится неопрятность, — она приподнимается, садясь; простыня собирается у нее на коленях. Волосы торчат с одной стороны. — Можно еще посмотреть? Что-нибудь еще, что ты рисовала?

Я листаю дальше назад, показываю этюды кистей рук, складок ткани, угла моей студии, где свет всегда особенно хорош. Быстрые зарисовки людей в метро, в кофейнях — они живут своей жизнью, не подозревая, что за ними наблюдают. Полузаконченный рисунок моей кофейной чашки в окружении тюбиков с краской.

— Ты носишь это повсюду? — спрашивает она.

— Всегда. Никогда не знаешь, когда увидишь что-то стоящее, чтобы запомнить.

— А я стою того, чтобы запомнить?

Уязвимость в этом вопросе застает меня врасплох. Эта невероятно компетентная, сдержанная женщина спрашивает, достаточно ли она важна, чтобы ее запомнили.

— Вера, — я откладываю скетчбук и перебираюсь на кровать, залезаю обратно к ней под бок. Простыни холодные там, где я спала, и теплые там, где лежит она. — Ты  самый «стоящий-чтобы-запомнить» человек из всех, кого я встречала за многие годы.

Она нежно и медленно целует меня, и я чувствую ее утреннее дыхание, ее спутанные волосы и абсолютную искренность. Она обхватывает мое лицо ладонями и проводит большим пальцем по скуле. Когда мы отстраняемся друг от друга, она улыбается.

— На мне твоя рубашка, — замечаю я.

— Я заметила, — ее ладони скользят под подол, согревая мои бедра. — Тебе она идет больше.

— Мне все идет больше. Я очень уверена в своем теле.

— Знаю, — она притягивает меня ближе, и там, где рубашка задралась, я чувствую ео кожу своей. — Это одна из моих любимых твоих черт.

— Одна из?

— Там целый список, — она целует меня в шею, чуть ниже уха. — И он растет с каждым днем.

— Расскажи.

— Позже, — ее губы уже прокладывают дорожку вниз, к ключице. — Сейчас у меня другие приоритеты.

Она стягивает с меня рубашку, и мы снова целуемся на этот раз глубже. Она переворачивает нас, и вот я уже под ней, ее тяжесть вжимает меня в матрас. Я чувствую ее повсюду — ее губы на моей шее, руки, скользящие по бокам, ее бедро между моих.

— Я снова хочу тебя, — шепчет она, касаясь моей кожи. — Можно?

— Более чем, — я выгибаюсь навстречу. — Я тоже тебя хочу.

Она не спешит, прокладывая дорожку поцелуями вниз по моему телу с тщательным вниманием. Ключица, изгиб груди, ребра, живот. Ее волосы падают вперед, щекоча кожу. Когда она устраивается между моих ног, я уже дышу тяжело.

— Погоди, — говорит она, отстраняясь. — Пойдем со мной.

— Куда?

— В душ, — она улыбается — той редкой, полной улыбкой. — Я хочу тебя в душе.

Она тянет меня за собой и ведет в ванную. Здесь так же чисто и упорядоченно, как во всей квартире: белая плитка, стеклянная дверь, все на своих местах. Она включает воду, регулирует температуру, и вот мы уже вместе встаем под струи.

Вода идеальная — горячая, но не обжигающая, напор такой, что плечам приятно. Она течет между нами, а руки Веры у меня в волосах, на лице, скользят по телу.

— Я думала об этом, — произносит она, прижимая меня спиной к кафельной стене. Прохладная поверхность приятно контрастирует с горячей водой. — О том, как возьму тебя вот так.

— Как так?

— Мокрую. Жаждущую, — она жестко целует меня, прижимая к стене всем телом. — Свою.

Собственничество в этом последнем слове пробирает меня жаром до самого нутра. Ее руки повсюду: обхватывают грудь, скользят по животу, сжимают бедра. Вода льется на нас, делает ее волосы темными и глянцевыми.

— Прикоснись ко мне, — произношу я. — Пожалуйста.

Она касается. Ее пальцы скользят между ног, и я ахаю, запрокидывая голову к плитке. Она мгновенно находит нужный ритм, будто уже выучила наизусть, что я люблю.

— Вот так, — произносит она хриплым и властным голосом мне в ухо. — Дай мне тебя услышать.

Я не молчу. Не могу, не с тем, как она касается меня, как вторая ее ладонь обхватывает грудь, а большой палец гладит сосок. Вода делает все скользким и безупречным, и я уже так близко.

— Вера... блять...

— Я держу тебя, — она усиливает нажим, сгибает пальцы именно так, как нужно. — Кончи для меня.

Я кончаю, мое тело выгибается, прижимаясь к стене, с губ срывается ее имя. Она поддерживает меня, обхватив рукой за талию, чтобы я не упала, пока удовольствие волнами прокатывается по моему телу.

Когда я снова могу дышать, я поворачиваюсь в ее объятиях. Я прижимаю ее спиной к противоположной стене, лицом вниз. Она вздрагивает, когда ее кожа касается холодной плитки.

— Стой так.

Я прижимаюсь к ее спине, моя грудь касается ее лопаток, а рука скользит вверх, чтобы обхватить ее грудь. Вода струится по нам обеим, горячая и неумолимая. Я целую ее в шею, в плечо, нахожу места, от которых у нее перехватывает дыхание.

Вторая рука скользит вниз по ее животу, между ног. Она уже влажная — не от воды, а от желания. Я дразню ее легкими прикосновениями, заставляя ее бедра толкаться назад.

— Айрис, — выдыхает она. — Пожалуйста.

— Пожалуйста — что? — я легонько прикусываю плечо. — Скажи, чего ты хочешь.

— Твои пальцы. Войди в меня. Сейчас.

Я даю ей то, о чем она просит, проникая двумя пальцами внутрь, в то время как большой палец находит ее клитор. Она стонет громко и несдержанно, упираясь руками в кафель. Я продолжаю ласкать ее, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг моих пальцев.

— Вот так, — шепчу ей в ухо. — Отпусти. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь.

Она кончает, все ее тело дрожит, с губ срывается мое имя, прерываемое отчаянными вздохами. Я обнимаю ее за талию, мои пальцы нежны, пока она приходит в себя.

Мы замираем так на мгновение, обе ловим дыхание под струями. Потом она поворачивается в моих руках и медленно и глубоко целует меня. Так глубоко, что я чувствую вкус желания, удовлетворения и зарождения чего-то большего.

После этого мы на самом деле моемся — мыло, шампунь и странная близость мытья друг друга. Я мою ей голову, а она закрывает глаза и осторожно намыливает мне спину. Это по-домашнему, мило и почему-то более интимно, чем секс.

Мы вытираемся ее идеально сложенными полотенцами, и я надеваю еще что-то из ее одежды, спортивные штаны и футболку, явно выданную на работе.

На кухне она готовит яичницу с тостами с точностью, которая, наверное, отточена годами готовки в пожарной части. Я сижу на столешнице, смотрю, как она работает, мои волосы влажные, распущены по плечам.

— Ты очень домашняя, — замечаю я.

— Я люблю порядок.

— Я заметила, — я обвожу жестом квартиру. — У каждой вещи свое место.

— Тебя это беспокоит?

— Нет, — я думаю о своей хаотичной студии, о моем существовании «в краске везде». — Просто иначе, чем живу я. Но мне нравится. Это очень в твоем вкусе.

Она раскладывает еду: яйца приготовлены безупречно, тосты с маслом и джемом сервированы идеально. Мы едим за ее маленьким обеденным столом, утреннее солнце льется в окна. Это ощущается странно обыденно. будто мы делали это раньше, будто субботнее утро у нас всегда выглядит именно так.

— Какие планы на день? — спрашивает она, отпивая кофе.

— Надо работать над заказом, — мне не хочется думать об уходе, о возвращении в реальную жизнь. — А у тебя?

— Выходная до понедельника, — она тянется через стол и берет мою руку. — Думала пробежаться, может, в зал. Но меня можно уговорить на что-то другое.

— Да?

— Да, — большой палец вычерчивает круги на моей ладони. — Я еще не готова к тому, чтобы эти выходные заканчивались.

— Я тоже.

Мы сидим в утреннем свете, руки сплетены над столом, и я думаю о том, как быстро все происходит. Как легко было бы унестись в этот поток. Как сильно мне уже этого хочется.

— Так чем хочешь заняться сегодня? — спросила я.

Вера медленно и тепло улыбается.

— Давай разберемся по ходу дела.