10. Вера

Я стою в спальне в шесть пятнадцать вечера, в одном белье, и разглядываю три разложенных на кровати комплекта, будто готовлюсь к спецоперации.

Это смешно. Просто ужин. Я была на ужине сотни раз. Тысячи. Ничего сложного — сесть, поесть, поговорить. Но, видимо, вся моя одежда неправильная. Темные джинсы — слишком повседневно. Единственное платье, которое у меня есть, — явный перебор. Черные брюки — слишком официально.

Останавливаюсь на джинсах и темно-синей рубашке. Ботинки вместо кроссовок. Классная кожаная куртка, которую купила два года назад и надевала раза три, не больше.

Смотрю на себя в зеркало и вижу человека, который старается слишком сильно и одновременно недостаточно.

Телефон жужжит.

А: Если у тебя там гардеробный кризис, расслабься. Тебе идет все. Особенно ничего.

А: И я готова, когда будешь ты. Не спеши.

Откуда она знает? Как у нее всегда получается знать, о чем я думаю?

В: Откуда ты знаешь про гардеробный кризис?

А: Потому что у меня он тоже был. Сейчас на мне пятый по счету наряд.

А: Мы две катастрофы. Это мило.

В: Я не милая.

А: Ты до отвращения милая. А теперь забери меня, пока я снова не переоделась.

Я хватаю ключи и бумажник, проверяю, на месте ли телефон, и выхожу, пока не передумала.

До дома Айрис двадцать минут езды в пятничных пробках. Всю дорогу пытаюсь успокоить нервы и терплю крах. Ладони влажные. Когда я превратилась в такого человека? Я заходила в рушащиеся здания. Вытаскивала людей из покореженных машин. Принимала решения на грани жизни и смерти за секунды.

Но, кажется, ужин с художницей, которая уже видела меня голой, способен превратить меня в комок нервов.

Пишу ей с улицы.

В: Я на месте.

А: Уже бегу!

Две минуты спустя Айрис выходит из подъезда, и я забываю, как дышать.

На ней черное платье до середины бедра — достаточно облегающее, чтобы подчеркнуть фигуру, но довольно простое, чтобы не выглядеть так, будто она перестаралась. Колготки и ботильоны. Джинсовая куртка, вся в пятнах краски, которая каким-то чудом связывает образ воедино.. Волосы распущены, темные волны падают ниже плеч, и темная помада — такая, что мне сразу хочется ее размазать.

Она скользит на пассажирское сиденье с улыбкой.

— Привет.

— Привет, — я залипаю. — Ты выглядишь... вау.

— Ты тоже не так уж плоха, капитан, — она наклоняется и быстро и нежно целует меня. От нее пахнет мятой. — Готова?

— Готова, — я совершенно не готова. — Я забронировала столик в «Харвесте». Это...

— Ресторан с фермерской кухней на Пятой? — ее глаза загораются. — Я сто лет мечтала туда попасть.

Слава богу. Я извелась с выбором ресторана: хотелось чего-то хорошего, но не пафосного, чтобы ей понравилось, но без претензии.

— Хорошо. Это... отлично.

Айрис откидывается на сиденье, с неприкрытым любопытством разглядывая мой пикап.

— Это очень в твоем духе.

— Что значит «в моем духе»?

— Чисто. Организованно. Наверняка сзади аварийный набор, — она косится на меня. — Я права?

— Сзади два аварийных набора.

— Ну конечно, — но она улыбается. — Мне нравится. Очень в духе капитана Доннелли.

— Ты можешь называть меня Вера, знаешь. Когда мы не... — я неопределенно машу рукой, — не на службе. Когда только мы вдвоем.

— Я знаю, — она кладет ладонь мне на бедро. — Но иногда мне нравится называть тебя «капитан». Тебя это беспокоит?

— Нет, — ответ звучит резче, чем мне хотелось бы. — Меня это не беспокоит.

— Вот и славно, — ее рука остается на месте, грея сквозь джинсы. — Потому что я планирую пользоваться этим часто.

Дорога до ресторана проходит легче, когда она рядом. Айрис заполняет тишину историями о прошедшей неделе — заказ, над которым она работает, звонок из галереи в Сиэтле, которая хочет выставить ее работы, и тот факт, что утром она случайно плеснула краски в кофе и заметила, только когда выпила полкружки.

Я слушаю и смотрю на ее руки, летающие в такт словам, на оживленное лицо. Она такая живая, такая присутствующая в каждом мгновении. Это притягивает как магнит.

В «Харвесте» людно, но не битком. Администратор провожает нас к небольшому столику у окна, подальше от основного зала. Идеально. Пахнет розмарином и дымком от дров, тепло и уютно.

— Здесь чудесно, — говорит Айрис, разглядывая кирпичную кладку и свисающие с потолка растения. — Очень романтично.

— Это нормально? — внезапно я начинаю сомневаться во всем. — Я не хотела быть самонадеянной, я просто подумала...

— Вера, — она тянется через стол и берет меня за руку. — Все идеально. Хватит волноваться.

— Я не волнуюсь.

— Ты ужасно волнуешься, — теперь она ухмыляется. — Ты так напряжена, что я удивляюсь, как ты не вибрируешь.

— Это не... — я замолкаю. Она права. — Ладно, может, я немного волнуюсь.

— Это трогательно, — она сжимает мою руку, прежде чем отпустить и взглянуть в меню. — Но тебе не нужно. Я здесь, потому что хочу быть здесь. Ты могла бы отвезти меня в фастфуд-драйв, и я была бы так же счастлива.

— Я не повезу тебя в драйв.

— Твоя потеря. Я мастерски умею выбирать еду, которую едят в машине.

Появляется официант с водой и специальными предложениями. Мы заказываем — Айрис берет сезонное овощное ризотто, я тушеные ребрышки, и снова остаемся вдвоем, только мы и приглушенный гул чужих разговоров.

— Итак, — говорит она, подаваясь вперед и опираясь на локти. — Расскажи мне о себе что-нибудь, что не связано с тушением пожаров.

— Например?

— Что угодно. Хобби. Тайные таланты. Странные вкусовые пристрастия. Я хочу тебя знать.

Я задумываюсь. Почти вся моя жизнь — это работа, но есть и другие кусочки. Маленькие кусочки, но они есть.

— Я бегаю, — наконец говорю я. — По утрам, когда не на смене. Обычно пять миль.

— Где?

— По набережной. Иногда в парке, если есть настроение.

— Одна бегаешь или с кем-то?

— Одна, —всегда одна. — Люблю тишину.

Айрис кивает, переваривая.

— Что еще?

— Читаю, — признаваться в этом кажется глупо, будто этого недостаточно. — В основном триллеры. Полицейские детективы. Иногда историческую прозу.

— Любимый автор?

— Наверное, Тана Френч. Или Майкл Коннелли.

— Хороший выбор, — она отпивает воды. — Я больше по мемуарам. Эссе. Все, где люди предельно честны с самими собой.

— Почему?

— Потому что честность — трудная штука, — она ставит стакан. — Мы все играем друг перед другом. Показываем ту версию себя, которую хотят видеть. А в хороших мемуарах люди просто... есть. Со всем своим бардаком, противоречиями, человечностью. Мне это кажется красивым.

Я думаю об этом — о версии себя, которую показываю миру, и о том, кто я на самом деле. Капитан Доннелли: сдержанная, компетентная. Но не та женщина, что стояла в спальне, перебирая наряды, потому что хотела произвести впечатление на художницу.

— А ты? — спросила я. — Хобби, кроме рисования?

— Одержимое рисование считается за хобби? — она ухмыляется. — Не знаю. Немного садовничаю. Паршиво. Большинство растений гибнут от моего невнимания, но я продолжаю пытаться.

— Это оптимистично.

— Или граничит с безумием, — она пожимает плечами. — Еще читаю карты таро, но не слишком умело. И, само собой, часто хожу на открытия галерей. Частично для работы, частично потому, что я любопытная и хочу видеть, чем занимаются остальные.

Приносят наши блюда, и за едой разговор течет легче. Она рассказывает о детстве в Портленде, об учебе на художника в обычном штатном университете, не в дорогой частной школе, потому что не могла позволить себе такой кредит. О переезде сюда пять лет назад, потому что требовалась более живая арт-среда, больше возможностей.

Я рассказываю об академии, о том, как шла от пожарного к инженеру, от лейтенанта к капитану. О семье — два младших брата, оба в строительстве, родители, которые до сих пор не совсем понимают, почему я выбрала эту профессию.

— Они хотели, чтобы ты была в безопасности, — догадывается Айрис.

— Они хотели от меня многого. Безопасность одна из вещей, — я вожу еду по тарелке. — Сейчас они, по-моему, гордятся. Но им потребовалось время.

— Ты перед ними открыта?

Вопрос небрежен, но я чувствую стоящий за ним вес. Для нее это важно.

— Да. Со студенческих лет, — я встречаю ее взгляд. — Они отнеслись нормально. Без восторга, без парадов, просто... нормально. Они хотят, чтобы я была счастлива.

— А ты? — она смотрит внимательно. — Счастлива?

Я задумываюсь над вопросом, по-настоящему задумываюсь. Счастлива ли я? Я хороша в своей работе. У меня есть друзья в команде, лучший друг Джейми. Хорошая квартира, финансовая стабильность, уважение коллег.

Но счастлива?

— Я работаю над этим, — честно отвечаю я.

Айрис медленно кивает.

— Это хороший ответ.

— А ты?

— Счастлива ли я? — она задумывается. — Да, наверное. Я зарабатываю на жизнь искусством, что вообще-то чудо. У меня потрясающие друзья. Мои работы что-то значат для людей, — пауза. — Но иногда мне одиноко. Мир искусства может изолировать. А свидания для квир-женщины, рисующей обнаженную натуру, — это... сложно.

— Почему?

— Люди либо фетишизируют это, либо чувствуют себя запуганными, — она пожимает плечами. — Думают, я постоянно анализирую их тело или сравниваю с моделями. Или решают, что я эдакая секс-богиня, раз пишу обнаженных женщин. Что, конечно... я уверена в постели, но это не одно и то же.

— Ты секс-богиня.

Слова вылетают прежде, чем я успеваю себя остановить. Глаза Айрис расширяются, потом она расплывается в улыбке.

— Капитан Доннелли. Это был комплимент?

— Это было наблюдение, — Но я тоже уже улыбаюсь. — Основанное на эмпирических данных.

— «Эмпирические данные», — она смеется. — Ты такая зануда.

— Я не зануда.

— Самая настоящая. Горячая, компетентная зануда, которая спасла мою задницу во время ложной тревоги, а потом перевернула мой мир на афтепати. — она подается вперед. — И меня это безумно заводит.

На последних словах голос у нее понижается, и я до мельчайших деталей вспоминаю нашу ночь: ее руки на мне, ее рот, звуки, что она издавала.

— Ты снова за свое, — мягко говорит Айрис.

— Что именно?

— Смотришь на меня так, будто думаешь, как увести меня домой.

— Я и думаю, как увести тебя домой.

— Отлично, — она делает знак официанту, прося счет. — Я покончила с ужином и чрезвычайно заинтересована в десерте.

Мы делим счет пополам, несмотря на мои протесты, — Айрис настаивает, что она феминистка и может заплатить за свою еду, и вот мы снова в моем пикапе, напряжение между нами такое густое, что хоть ножом режь.

— К тебе или ко мне? — спросила я.

— К тебе, — мгновенно отвечает она. — Хочу увидеть, где ты живешь. Увидеть твое пространство.

— Оно не такое интересное, как твое.

— Мне все равно, — ее рука снова ложится мне на бедро, на этот раз выше. — Вези меня домой, Вера.

Я еду быстрее, чем стоило бы, предельно остро ощущая ее ладонь на моей ноге, жар, разгорающийся между нами. До моей квартиры всего пятнадцать минут, но они кажутся вечностью.

Когда мы наконец въезжаем в подземный гараж, Айрис выпрыгивает из машины прежде, чем я успеваю заглушить двигатель. Я иду за ней к лифту, сердце бешено колотится.

Мы заходим в лифт, и она меня целует. Поцелуй жадный и требовательный. Я прижимаю ее к стене, обхватываю руками за талию и упиваюсь ею.

— Какой этаж? — выдыхает она между поцелуями.

— Седьмой.

Она вслепую тычет на кнопки, попадает на седьмой, а заодно на четвертый и третий, пока не находит нужную. Мы смеемся и целуемся, и когда лифт звякает на седьмом, мы практически вываливаемся в коридор.

Я вожусь с ключами, наконец открываю дверь, и вот мы внутри моей квартиры, а Айрис оглядывается с неприкрытым любопытством.

— Это так похоже на тебя, — говорит она, вбирая взглядом чистые линии, организованное пространство, полное отсутствие хлама. — Будто разворот в журнале.

— Это плохо?

— Идеально, — она поворачивается ко мне. — Очень похоже на капитана Доннелли.

— Прекрати меня так называть.

— Заставь.

И я заставляю. Прижимаю ее к двери и целую, пока она не начинает задыхаться, пока ее пальцы не сжимаются на моей рубашке, пока мы обе не срываем дыхание.

— Спальня? — выдыхает она.

— Сюда.

Я веду ее по коридору, мимо гостиной и кухни, в спальню, которую я этим утром убирала до маниакального блеска. Она едва смотрит на нее, прежде чем потянуть меня на кровать — ее губы на моих, пальцы уже расстегивают пуговицы.

— Я думала об этом всю неделю, — говорит она мне в губы. — Не могла сосредоточиться ни на чем другом.

— Я тоже, — я стягиваю с нее куртку, берусь за молнию платья. — Ты все, о чем я думаю.

— Хорошо, — она выгибается навстречу моим прикосновениям. — Продолжай обо мне думать.

Я планирую. Столько, сколько она мне позволит.

Я снимаю с нее платье, колготки, пока она не остается подо мной в одном белье и с той самой размазанной помадой, которую мне весь вечер хотелось стереть. Она прекрасна в своей естественности, уверенности и желании.

— На тебе слишком много одежды, — произносит она, стягивая мою рубашку.

Я позволяю ей раздеть меня: её руки нетерпеливы и уверены. Когда мы обе обнажены, кожа к коже, я беру мгновение, чтобы просто посмотреть на нее. Запомнить линии тела, краску, все еще забившуюся под ногти, то, как ее грудь вздымается и опускается от частого дыхания.

— Хватит смотреть, — сказала она. — Прикоснись ко мне.

И я прикасаюсь. Я снова изучаю ее тело, на этот раз медленнее, чем в ту безумную первую ночь. Нахожу места, от прикосновения к которым у нее перехватывает дыхание, места, которые ей нравятся, ритм, от которого она выгибается мне навстречу.

Когда я проникаю в нее пальцами, она уже влажная и готовая, и звук, который она издает, — лучшее, что я когда-либо слышала.

— Блять, Вера, — выдыхает она. — Именно так.

Я продолжаю ласкать ее, покрывая поцелуями шею, грудь, все, до чего могу дотянуться. Она не стесняется говорить о том, чего хочет и как именно. Это опьяняет — то, как она заполняет собой все пространство, даже здесь.

— Еще, — требует она. — Я могу больше.

Я даю ей то, о чем она просит, добавляю еще один палец, сгибаю так, как в прошлый раз, когда она кончила. Ее руки сжимаются в кулаки на моих простынях, бедра двигаются навстречу моей руке, стремясь к своему освобождению.

— Кончи для меня, — шепчу ей в ухо. — Дай мне почувствовать.

И она кончает, ее тело сжимается вокруг моих пальцев, мое имя срывается с губ ломаным звуком. Я смотрю на ее лицо в момент оргазма: как зажмуриваются глаза, как приоткрывается рот, как румянец разливается по груди.

Красивая. Она такая чертовски красивая.

Когда она возвращается, то притягивает меня для поцелуя, в котором смешались желание, удовлетворение и обещание.

— Твоя очередь, — говорит она, уже переворачивая нас. Теперь она оседлала меня, глядя сверху потемневшими глазами и своей уверенной улыбкой. — Я всю неделю думала о том, как снова попробую тебя на вкус.

Она прокладывает дорожку вниз по моему телу губами и руками, не спеша, изучая меня так же, как я изучала ее. Когда она наконец устраивается между моих бедер, первое прикосновение ее языка заставляет меня видеть звезды.

Она тщательна и сосредоточена, читает мое тело как одну из своих картин. Находит ритм, который сводит меня с ума, давление, от которого мои бедра отрываются от кровати. Я стараюсь не шуметь, чтобы не услышали соседи, но она поднимает взгляд своих темных глаз и говорит:

— Я хочу тебя слышать.

И я сдаюсь. Позволяю себе стонать, позволяю ее губам и пальцам довести меня до разрядки. Она, кажется, точно знает, что мне нужно.

Когда я кончаю, это происходит бурно и мощно, удовольствие накатывает волнами. Она успокаивает меня, нежно целует мои бедра, положив теплую руку мне на живот.

Я притягиваю ее к себе, мне нужно, чтобы она была рядом, нужно чувствовать ее вес. Мы лежим, обнявшись, оба пытаемся отдышаться, оба улыбаемся.

После этого мы почти не разговариваем. Только прикасаемся друг к другу, целуемся, позволяем рукам блуждать по телам, пока не будем готовы снова. Во второй раз все происходит медленнее, нежнее, мы не торопимся.

Уже далеко за полночь, когда мы падаем без сил, измученные и удовлетворенные. Айрис сворачивается у моего бока, будто тут ее место: голова на моей груди, одна нога перекинута через мою.

— Останься, — говорю я в темноту.

— Я и планировала, — ее пальцы рисуют ленивые узоры на моих ребрах. — Если только ты меня не выгоняешь.

— Никогда, — слово вылетает весомее, чем я хотела, но я не забираю его обратно.

Она приподнимает голову, чтобы на меня посмотреть.

— Никогда?

— Во всяком случае, не сегодня, — я уклоняюсь, защищаюсь, но ее улыбка говорит, что она точно понимает, что я делаю.

— Я согласна, — она снова устраивается у меня на плече. — Пока что.

Я держу ее, пока она уплывает в сон, слушая, как выравнивается дыхание, чувствуя теплую тяжесть ее тела. Моя спальня больше не кажется стерильной, когда в ней она. Она кажется обжитой. Настоящей.

Из этого может получиться что-то хорошее. Кажется, я наконец-то готова позволить этому  случиться.