04. Вера

Пятница нагрянула быстрее, чем я ожидала, и я провожу неприлично много времени, уставившись в шкаф и пытаясь понять, что, черт возьми, надеть.

У меня есть ровно три категории одежды: униформа департамента, спортивная форма и тот минимум гражданской одежды, который требуется для жизни в обществе. Большую часть моего повседневного гардероба составляют джинсы и футболки, а также несколько рубашек на пуговицах для редких семейных мероприятий, на которых мама настаивает, чтобы я выглядел «прилично».

Все это не подходит для открытия галереи.

Я пишу Джейми в отчаянии.

В: Что надевают в арт галерею?

Д: О боже мой. Ты на самом деле нервничаешь.

В: Я не нервничаю. Я просто не хочу выглядеть идиоткой.

Д: Темные джинсы, нормальная рубашка, пиджак если хочешь пошиковать. Это искусство, а не опера. Там будут и в костюмах, и в рваных джинсах.

В: Полезно.

Д: Ты слишком много думаешь об этом. Надень то, в чем тебе комфортно. Увидимся в 7.

В итоге я надеваю свои лучшие темные джинсы, те, что без пятен краски и протертых коленей и угольно-серую рубашку на пуговицах, которую обычно берегу для семейных ужинов. Без пиджака. Слишком тепло для него, и я буду чувствовать себя глупо.

Без четверти семь я стою в ванной перед зеркалом, гадая, что, черт возьми, я делаю.

Нет никакой гарантии, что художница вообще будет там. А если и будет, нет гарантии, что она меня вспомнит. Это была случайная встреча в три часа ночи. Я накручиваю себя, и это уже не то, чем кажется.

Но я все еще вижу ту картину. Все еще слышу, как ее голос стал тихим, когда она сказала "она еще не закончена". Все еще чувствую тяжесть того мгновения в ее дверном проеме, когда наши глаза встретились и что-то прошло между нами.

Я хочу увидеть ее снова. Это правда, вокруг которой я плясала всю неделю.

Я хочу увидеть ее, хочу увидеть ее работы, и я хочу знать, было ли то, что я почувствовала, реальным или просто истощением и странной близостью вызова в три часа ночи.

Мой телефон жужжит.

Д: Уже едем. Дэниел сейчас лопнет от возбуждения. Имей в виду.

В: Принято к сведению.

Д: Ты все еще идешь, да?

В: Иду.

Д: Хорошо. Увидимся там.

Я хватаю ключи и бумажник, запираю квартиру и выхожу, пока не передумала.

Галерея находится в арт-квартале, зажатая между обжарщиком кофе и магазином винтажной мебели. Пока я паркуюсь и топаю два квартала, стрелки переваливают за семь пятнадцать, и внутри уже не протолкнуться.

Сквозь широкие передние окна я вижу повсюду людей — они толпятся вокруг картин, держат в руках бокалы с вином, разговаривают и смеются. Жизнь бурлит и плещет через край на тротуар, теплая, живая и совершенно не похожая на то, что я обычно вижу по вечерам в пятницу.

Я почти разворачиваюсь.

Затем я вижу Джейми, стоящего у входа, осматривающего толпу. Он замечает меня через окно и ухмыляется, приглашая войти с энтузиазмом, от которого мне одновременно лучше и хуже.

— Ты пришла! — он заключает меня в быстрые объятия в тот момент, когда я вхожу в дверь. — Мы с Дэниелом заключали пари, появишься ли ты на самом деле.

— Какие были шансы?

— Шестьдесят на сорок в пользу того, что ты сбежишь, — Джейми отступает назад, оглядывая меня. — Выглядишь отлично, Капитан.

— Это джинсы и рубашка.

— Это джинсы и рубашка на тебе, что в твоем исполнении приравнивается к парадному выходу, — он указывает внутрь галереи. — Идем. Ты должна это увидеть.

Дэниел появляется у локтя Джейми, практически подпрыгивая. Он в фиолетовой рубашке, которая выглядела бы нелепо на ком-либо еще, но каким-то образом работает на нем, и у него то светящееся выражение лица, которое появляется, когда он в восторге от искусства, литературы или любой из тысячи вещей, которыми он увлечен.

— Вера! О боже мой, эта выставка невероятна. Ты уже видела что-нибудь? — он не ждет ответа. — Художницу зовут Айрис Коул, местная, годами строила репутацию, но это ее первая крупная персональная выставка. Как она передает тела, это же абсолютное торжество — идем, ты просто обязана посмотреть.

Он хватает меня за руку, и я позволяю утащить себя в галерею, Джейми следует сзади с веселым выражением лица.

И затем я вижу картины.

Они повсюду. Массивные холсты, работы поменьше, все обнаженные, все женщины. Полные, худые, старые, молодые, женщины с инвалидностью, транс-женщины. Каждый цвет кожи, каждое телосложение, все возможные вариации человеческого тела переданы в смелых, бесстыдных красках.

Но дело не только в картинах. Здесь есть женщины. Настоящие модели, стоящие рядом со своими портретами, сияющие и гордые. Полная женщина с серебристыми волосами в струящемся платье подписывает гравюры для очереди поклонников. Чернокожая женщина с заметными шрамами после пластической операции на груди, смеющаяся в компании молодых квир-людей. Беременная женщина в комбинезоне, одной рукой держащаяся за живот, а другой оживленно жестикулирующая, указывая на свой портрет.

Воздух пахнет вином, духами и той особой энергией слишком большого количества людей в одном пространстве. Голоса накладываются друг на друга, то повышаясь, то понижаясь. Кто-то звонко и резко смеется. Где-то сзади хлопает пробка от шампанского.

— Они все здесь, — говорит Дэниел. — Каждая модель. Айрис хотела, чтобы они были частью выставки, а не просто экспонатами. Они подписывают принты, рассказывают о своем опыте. Это блестяще.

Я едва слышу его. Я слишком занята, разглядывая стены, ища...

Там.

Центральная стена. Невозможно пропустить.

Портрет.

Она закончила. Я помню этот пурпурно-золотой цвет, но теперь он завершен, более насыщенный, многослойный и почему-то даже более живой, чем когда я видела ее в процессе работы. Радость на ее лице, абсолютная уверенность в своем теле, каждый изгиб, каждая отметина и шрам, прорисованные с такой любовью.

Мне приходится сглотнуть из-за сжатия в горле.

— Эта новая, — говорит Дэниел, замечая, куда я смотрю. — Ее не было ни в каких превью-материалах. Айрис добавила ее в последний момент. Модель где-то здесь — говорят, она заказала ее частным образом, а потом решила, что она должна быть на выставке.

Я не могу отвести взгляд. Так даже лучше. То, как свет падает на ее растяжки, мягкость ее живота, наклон головы. Кажется, будто она смеется над шуткой, известной только ей, и чувствует себя в своей тарелке.

Изгиб бедра идеален. Тот переход от светлого к темному, с которым она мучилась, теперь выглядит плавным и естественным. Как будто так и должно было быть с самого начала.

— Это она, — тихо говорю я.

Джейми подходит ближе.

— Что?

— Картина, которую я видела. На вызове. Это она.

Понимание озаряет лицо Джейми.

— Так художница...

— Здесь, — Дэниел снова хватает меня за руку, указывая через галерею. — Вон она. Та, в комбинезоне в краске и с выбритым виском. Она весь вечер ходит среди гостей.

Мой пульс подскакивает.

Я следую за пальцем Дэниела, и вот она.

Художница. Айрис.

Она разговаривает с пожилой парой, выразительно жестикулируя руками, и даже через всю комнату я вижу краску под ее ногтями, слабый мазок синего на челюсти. На ней черный комбинезон поверх белой майки, волосы собраны в тот же самый небрежный пучок, и она каким-то образом еще более притягательна, чем я помню.

Более живая. Более настоящая. Как будто она занимает больше места, чем позволяет ее физическое тело.

— Иди поговори с ней, — говорит Джейми.

— Я не могу просто...

— Конечно, можешь, — он слегка подталкивает меня. — Иди. Пока не струсила.

Я хочу возразить. Хочу сказать, что это нелепо, что я даже не знаю, что ей ответить, что она, скорее всего, меня не помнит.

Но тут Айрис смеется над чем-то, что говорит пожилая женщина, и этот теплый, искренний смех разносится по галерее. Я иду к ним, не успев осознать, что приняла решение.

Я пробираюсь сквозь толпу, мимо картин, моделей и поклонников. В галерее жарко от слишком большого количества тел, воздух густой. Кто-то задевает меня, пронося два бокала вина. Я уклоняюсь от женщины, дико жестикулирующей во время разговора по телефону.

Мой фокус сужается до одной перепачканной краской женщины, которая абсолютно не знает, что я здесь.

Я в метре от нее, когда она оборачивается.

Наши глаза встречаются.

Она замирает, не донеся бокал с вином до рта. Ее глаза расширяются, и я вижу, как осознание накрывает ее с головой.

— Капитан, — говорит она, и голос звучит хриплее, чем я помню.

— Вера, — поправляю я. — Не при исполнении.

Ее губы изгибаются в медленной улыбке, от которой мой пульс сбивается с ритма.

— Вера, — повторяет она, будто пробуя имя на вкус. — Ты пришла.

— Мой друг... — я неопределенно показываю назад, туда, где Джейми и Дэниел наблюдают с нескрываемым интересом. — Он увлекается искусством. Затащил меня сюда.

— Точно, — улыбка Айрис становится шире, более понимающей. — Ваш друг.

Мы стоим, и шум галереи стихает, превращаясь в фоновый гул. Вблизи я вижу, что у нее в волосах краска — на этот раз зеленая, она застряла в темных прядях. Под глазами у нее залегли тени, но в то же время в ней чувствуется какая-то энергия, словно она держится на чистом адреналине и творческом порыве.

— Ты закончила ее, — говорю я, кивая в сторону портрета Софии.

— Закончила, — Айрис бросает взгляд на картину, затем снова на меня. — Ты сказала, что надеешься, что я закончу.

— Я не врала.

— Я знаю, — она подходит ближе, и я улавливаю запах краски, скипидара и чего-то под ним, что может быть ее шампунем. Что-то цветочное. Жасмин, может быть. — Хочешть увидеть остальное?

Это не совсем вопрос. Скорее вызов или, может быть, приглашение к чему-то большему, чем просто разглядывание искусства.

— Да, — сказала я.

Улыбка Айрис могла бы осветить всю галерею.

— Тогда пошли, — она ставит свой бокал вина на соседний столик и на белом глянце остается мокрый след, а затем кивает в сторону дальней стены. — Покажу, чем я занималась.

Я следую за ней в толпу, и впервые за столько времени, сколько я могу вспомнить, я не думаю о работе, о команде или о том, что будет дальше.

Я просто здесь, в этом моменте, следую за художницей в краске через галерею, полную прекрасных, вызывающих тел.

И это ощущается абсолютно правильно.

Она ведет меня к картине с женщиной лет шестидесяти, полностью седые волосы, смешливые морщинки и мощные плечи. Холст залит глубокими зелеными и землистыми тонами.

— Это Марина, — с гордостью сказала Айрис. — Она была танцовщицей сорок лет. Хотела прославить свое тело после десятилетий, когда ей говорили, что оно должно быть худее.

Я изучаю картину. Сила в каждой линии, грация в том, как изгибается тело женщины.

— Она красивая.

— Так и есть, — Айрис бросает на меня оценивающий взгляд. — Она плакала, когда увидела ее готовой. Сказала, что никогда раньше не видела себя красивой.

— Это... — Я замолкаю, подыскивая нужное слово. — Это преступление.

— Это мир, в котором мы живем, — она движется к следующей картине, и я следую за ней. — Это Юки. Аспирантка-физик. Хотела вернуть себе тело после того, как всю жизнь была объектом фетишизации.

Эта картина вся из синих и серебряных тонов, угловатая там, где Марина была плавной. Женщина на ней смотрит на зрителя яростными, беззастенчивыми глазами.

— Ты даешь им что-то, — говорю я. — Не просто картину. Что-то большее.

— Я пытаюсь, — Айрис смотрит на меня теперь полностью, и шум галереи снова затихает. — В этом весь смысл. Помочь людям увидеть себя так, как они заслуживают быть увиденными.

— У тебя хорошо получается.

— Ты так думаешь?

— Я знаю, — слова выходят более уверенными, чем я намеревалась, но я имею их в виду. — Та работа, портрет Софии — я замерла перед ней. Глаз не могла оторвать.

Что-то меняется в выражении лица Айрис. Становится мягче.

— Правда?

— Правда, — я выдерживаю ее взгляд. — Я хотела увидеть ее законченной. Хотела знать, правильно ли ты передала изгиб бедра.

— Получилось?

— Идеально.

Ее улыбка теперь другая. Не та вызывающая усмешка, что была раньше, а что-то более теплое. Более настоящее.

— Пошли, — говорит она. — Есть еще.

Она показывает мне остальную коллекцию. Каждая картина — это история. Беременная женщина, которая хотела запечатлеть изменения в своем теле. Женщина с витилиго, которая годами скрывала свою кожу. Женщина, пережившая ожог, которая хотела получить

И с каждой новой картиной Айрис загорается. Она говорит о технике и композиции, но также о самих людях. Чего они боялись. На что надеялись. Что чувствовали, когда увидели себя на холсте.

Это то, что она делает, осознаю я. Не просто рисует. Она создает пространство для людей, чтобы их видели. Чтобы их прославляли. Чтобы существовали без извинений.

Это замечательно.

Она замечательная.

В конце концов мы оказываемся перед картиной поменьше, спрятанной в углу. Она отличается от остальных, более хаотичная, многослойная. Женщина, окруженная фрагментами тел, покрытая краской и измученная, смотрит прямо на зрителя.

— Эта я, — тихо говорит Айрис.

Я подхожу ближе. Она потрясающая, но иначе, чем другие. Сырая. Уязвимая. Будто она сняла всю браваду и показала что-то под ней.

— Автопортрет.

— Вроде того, — она скрещивает руки, словно защищаясь. — Я не могла просить других людей быть уязвимыми, если сама не была готова на это.

— Это честно.

— Это страшно, — она смеется, но голос срывается. — Выставлять себя так. Позволять людям видеть тебя.

Я смотрю на картину — на изнеможение в лице женщины, на перепачканные краской руки, на фрагменты других тел, окружающих ее как воспоминания, или призраки, или и то и другое. И я вижу, чего ей стоило создать это. Вложить столько себя в мир.

— Ты смелая, — сказала я.

— Вообще-то нет.

— Да, — я поворачиваюсь к ней лицом. — Все это — очень смело. Создавать пространство, в котором людей видят. Прославлять тела, которые мир велит скрывать. И самой быть в этом, — я киваю на автопортрет. — Это смело.

Она смотрит на меня, и я вижу, как что-то сложное пробегает по ее лицу. Удивление, может быть. Или узнавание.

— Спасибо, — говорит она наконец. — За то, что видишь это. За.. — она замолкает. — За то, что пришла.

— Я рада, что пришла.

— Правда?

— Правда, — и это так. Больше, чем ожидала. Больше, чем могу выразить.

— Айрис! — кто-то зовет с другого конца галереи. — The Times хочет фото!

Она на мгновение закрывает глаза.

— Конечно, хотят, — она смотрит на меня. — Мне нужно...

— Иди, — Я отступаю назад, давая ей пространство. — Это твой вечер.

— Ты останешься? — нерешительно спрашивает она. — В смысле, ты не обязана, но...

— Я останусь.

Ее улыбка ослепительна.

— Хорошо. Я найду тебя после.

Она исчезает в толпе, а я остаюсь стоять перед ее автопортретом, чувствуя, как по телу разливается тепло.

— Итак, — говорит Джейми, появляясь у моего локтя. — Все прошло хорошо.

— Заткнись.

— Ты ей нравишься.

— Ты этого не знаешь.

— Вера, — он бросает на меня взгляд. — Я знаю тебя двадцать лет. Я знаю, как ты выглядишь, когда ты кому-то интересна. И я знаю, как выглядит кто-то, кому ты интересна. — он кивает в сторону, где Айрис позирует для фото, выглядя неловко, но терпя это. — Она заинтересована.

— Это ее выставка. Она просто вежлива.

— Продолжай себе это внушать, — но он улыбается. — Идем. Дэниел хочет купить принт, и мне нужно, чтобы ты сказала ему, что у нас нет места на стенах для еще одного.

Я позволяю ему утащить меня, но оглядываюсь один раз. Айрис все еще с фотографом, но она смотрит в мою сторону. Наши глаза встречаются через переполненную галерею, и она улыбается.

Я улыбаюсь в ответ.

И впервые за столько времени, сколько я могу вспомнить, я позволяю себе надеяться, что, может быть — возможно — это может быть чем-то.