03. Айрис

Я заканчиваю портрет Софии в четверг днем, за тридцать шесть часов до крайнего срока, и в общей сложности сплю примерно четыре часа

Последний мазок всегда самый трудный. Нужно знать, когда остановиться, когда отступить и позволить работе быть тем, что она есть, вместо того чтобы гнаться за каким-то невозможным совершенством, которого не существует. Я и раньше перегружала картины, замутняла их, пытаясь уловить то, что уже было там.

Но эта... эта правильная.

София раскинулась на холсте во всем своем пурпурно-золотом великолепии, запрокинув голову, совершенно живая. Мне удалось исправить изгиб бедра, который был испорчен во время хаоса с пожарной сигнализацией, и каким-то образом теперь он лучше — свободнее, увереннее. Как будто эта заминка заставила меня перестать слишком много думать и просто почувствовать.

Я отступаю, вытирая руки о тряпку, которая в данный момент больше краска, чем ткань. Утренний свет из окон студии ловит текстуру мазков, то, как металлик мерцает в ее растяжках. Краска засохла под ногтями, забилась в складки костяшек. Плечи ноют от того, что я часами горбилась над холстом.

Она готова.

И она чертовски великолепна.

Я достаю телефон и пишу Софии, прежде чем успеваю усомниться в себе.

Я: Она готова. Хочешь прийти посмотреть, пока я не покрыла ее лаком?

Ответ приходит почти мгновенно.

София: ААААААА ДА. Завтра утром? Я приведу Келси.

Я: В 10 утра. Принеси кофе и готовься плакать.

София: Грубовато. Верно, хоть и грубовато.

Я провожу остаток дня за нудной работой — покрываю картину лаком осторожными, ровными мазками, пары лака резкие в носу. Обновляю свою таблицу учета. Подтверждаю детали доставки с курьерской службой. Открытие галереи через восемь дней, и я работаю на износ, на адреналине и той особой мании, которая приходит, когда слишком много нужно сделать и не хватает часов, чтобы это сделать.

Мне нужно поесть. Нужно поспать. Нужно сделать буквально что угодно, что составляет базовую человеческую заботу о себе.

Вместо этого я продолжаю думать о капитане пожарных.

Это раздражает. У меня нет на это времени. У меня нет времени вспоминать, как она смотрела на портрет Софии, с какой грубоватой прямотой в голосе сказала, что он прекрасен. Нет времени гадать, не померещилось ли мне, что наши взгляды встретились, и мы узнали друг друга.

У меня определенно нет времени рисовать ее по памяти в своем блокноте, когда я должна грунтовать холсты для следующего заказа.

Но, судя по всему, именно этим я и занимаюсь. Быстрые наброски — линия плеч, то, как она держалась, этот шрам, рассекающий бровь. Никак не могу ухватить глаза. Они были ореховыми — карие с зелеными прожилками, куда сложнее, чем выходит у меня на бумаге. То, как они скользили по картине с таким внимательным интересом.

— Возьми себя в руки, Коул, — бормочу я, закрывая блокнот. Страницы слегка слипаются, испачканные углем и графитом. — У тебя открытие галереи через восемь дней и примерно семь тысяч дел.

Мой телефон звонит. Это Таша, владелица галереи и самый близкий человек к фее-крестной, который у меня есть в мире искусства.

— Пожалуйста, скажи, что ты звонишь не для того, чтобы добавить стресса в мою жизнь, — говорю я вместо приветствия.

— Стала бы я? — голос Таши теплый и веселый. Она бы точно так поступила. — Я звоню напомнить, что нам нужны окончательные подтверждения от моделей к завтрашнему дню. Пока у нас одиннадцать подтвержденных.

— Двенадцать, — поправляю я. — Юки подтвердила сегодня утром. И я пришлю измененную планировку сегодня вечером.

— Ты богиня. Как продвигается работа Софии?

Я смотрю на холст.

— Готово. Она увидит ее завтра.

— А сюрприз? — голос Таши становится заговорщическим. — Тот, о котором ты темнила?

Сюрприз. Верно. Картина, над которой я работала шесть месяцев, — самая личная из всех на выставке. Что-то вроде автопортрета: я в своей студии, окруженная фрагментами всех моих моделей, вся в краске, измученная и совершенно такая, какая есть.

— Тоже готово, — лгу я. На самом деле готово процентов семьдесят, а это значит, что впереди у меня неделя по шестнадцать часов в день. — Будет готово.

— Айрис.

— Обещаю. Будет готово.

Таша вздыхает.

— Ты загонишь себя в могилу.

— Вероятно. Но выставка будет невероятной.

— Она уже невероятна. Ты создала что-то действительно особенное.

Похвала теплом разливается в груди. Таша не разбрасывается словами, если она говорит, что это особенное, она имеет это в виду. Эта выставка была два года в создании, от концепции до воплощения. Двенадцать моделей, двенадцать картин, каждая — прославление тел, которые не вписываются в общепринятые стандарты красоты. Каждая модель будет там в вечер открытия, подписывая принты, рассказывая свои истории.

Это самая важная работа, которую я когда-либо делала. Она должна быть идеальной.

Мы заканчиваем разговор, и я провожу следующие три часа над деталями планировки, экран моего ноутбука расплывается, пока я перетаскиваю цифровые прямоугольники, пытаясь найти идеальный поток для пространства галереи. Потом я падаю в кровать, не потрудившись смыть краску. Завтра будет хаос. Все дни будут хаосом до самого открытия.

Мне снятся темные глаза и сильные руки, и я просыпаюсь, злясь на себя.

София приходит ровно в десять утра в пятницу, ее жена Келси с ней, и картонный держатель с тремя кофе балансирует в ее руках.

— Пожалуйста, скажи, что один из них чистый эспрессо, — говорю я, придерживая дверь открытой.

— Четыре шота, без сахара, ты, прекрасная катастрофа. — Келси вручает мне стаканчик и улыбается. Она миниатюрная блондинка, полная противоположность Софии с ее пышными формами. — Где она?

Кофе горячий сквозь бумажный стаканчик, чуть обжигает ладонь. Я делаю глоток, и эспрессо бьет в организм как электричество. Горький и крепкий и именно то, что мне нужно.

Я подвела их к мольберту в центре студии. Картина все еще накрыта тканью — я не прочь устроить небольшое представление.

София ставит свой кофе дрожащими руками.

— Хорошо. Хорошо, я готова.

— Ты не готова, — говорю я, — но вот.

Я отодвигаю перегородку на колесиках.

София издает звук, который наполовину смех, наполовину всхлип. Ее руки поднимаются ко рту.

— О боже мой, — шепчет Келси. — Айрис. Черт возьми.

Она просто смотрит. Слезы текут по ее лицу, но она улыбается, огромной сияющей улыбкой, которая делает ее точно такой, как на картине.

— Это я, — говорит она наконец. — Это на самом деле я. Ты сделала меня похожей... как...

— Как ты сама, — тихо заканчиваю я. — Как ты есть на самом деле.

— Я такая, блять, красивая, — у нее срывается голом. — Ты сделала меня красивой.

— Я просто нарисовала то, что было.

Келси теперь тоже плачет, одной рукой обнимая Софию за талию, обе смотрят на холст, как на что-то священное. Вот почему я делаю эту работу. Этот самый момент, когда кто-то видит себя таким, каким вижу их я — достойным прославления, достойным шести футов холста и часов кропотливой детализации.

— Не могу поверить, что это наше, — говорит София. — Не могу поверить, что мы сможем оставить ее себе.

Я смотрю на картину — на радость и свет и абсолютное совершенство смеха Софии — и думаю о капитане пожарных, видевшей ее полуготовой. О том, как она поняла ее сразу, без объяснений.

Я хочу, чтобы она увидела ее законченной.

Мысль возникает из ниоткуда и бьет меня, как товарный поезд. Я хочу, чтобы эта серьезная, сдержанная женщина увидела, что я завершила после ее ухода. Хочу знать, сделает ли это ее голос снова хриплым, треснет ли эта осторожная собранность.

— Вообще-то, — слышу я собственные слова, — что, если ты не оставишь ее себе?

София поворачивается ко мне, сбитая с толку.

— Что?

— Что, если — только на открытие, только на один вечер — что, если она будет на выставке? — слова вырываются сами собой, идея обретает форму по мере того, как я говорю. — Ты все равно будешь ее владелицей, она все равно будет твоей, но она могла бы быть там. С остальными. Частью коллекции.

— Айрис, — ее глаза широко раскрыты. — Ты серьезно?

— Знаю, это не планировалось. Знаю, ты заказала ее для частной коллекции. Но она такая идеальная, и она именно то, о чем эта выставка, и... — я замолкаю и делаю вдох. — Я думаю, ее нужно показать. Всего один раз.

София смотрит на Келси. Какой-то бессловесный разговор проходит между ними, тот вид молчаливой беседы, который приходит от многих лет, прожитых вместе.

— Что ты думаешь? — спрашивает ее Келси. — Это твое тело. Твой выбор.

София поворачивается обратно к картине. Изучает себя — растяжки, шрам, мягкий живот, радость в каждом мазке. Ее рука тянется, останавливается, не дотрагиваясь до холста.

— Да, — говорит она наконец. — О боже, да. Она должна быть на выставке.

— Да? — теперь я улыбаюсь,не сдержавшись. — Ты уверена?

— Уверена, — она вытирает глаза, смеясь. — Но я хочу быть там. В вечер открытия. Я хочу стоять рядом с ней и смотреть, как люди видят ее.

— Договорились, — я уже мысленно перестраиваю планировку галереи, прикидывая, где она будет. Центральная стена, вероятно. Она слишком мощная, чтобы быть где-то еще. — Таша с ума сойдет.

— Таша будет в восторге, — поправляет Келси. Она фотографирует картину со всех ракурсов, уже отправляя снимки кому-то. — Эта выставка будет легендарной.

Они остаются еще на час, пьют кофе и говорят об открытии и периодически плачут. София постоянно возвращается к картине, касается рамы, обводит воздух над холстом, будто пытается запомнить его. К тому времени, как они уходят, я измотана и взвинчена и абсолютно уверена, что приняла правильное решение.

Портрет Софии заслуживает быть на выставке. Она — сердце того, что я пытаюсь сказать этой работой — что каждое тело достойно прославления, что нет неправильного способа существовать в собственной коже.

И если некий капитан пожарных случайно увидит ее там, законченную и идеальную и правильную?

Ну. Это было бы просто бонусом.

Я немедленно пишу Таше.

Я: Изменение планов. У меня есть еще одна работа для выставки.

Таша: Айрис, у нас нет места на стенах для...

Я: Доверься мне. Освободи место. Эта остановит людей на месте.

Таша: ...пришли мне фото.

Я присылаю. Смотрю, как три точки появляются и исчезают на моем экране в течение целой минуты. Мой телефон кажется тяжелым в руке, экран яркий в свете студии.

Таша: Охренеть. Да. Абсолютно да. Центральная стена?

Я: Центральная стена.

Таша: Ты доведешь меня до сердечного приступа до того, как это открытие состоится.

Я: Вероятно.

Я кладу телефон и оглядываю свою студию — на организованный хаос, референсные фото, приколотые к каждой свободной поверхности, полуготовый автопортрет в углу, который все еще требует так много работы. Восемь дней до открытия. Восемь дней, чтобы закончить свою собственную работу, договориться с двенадцатью моделями, провести интервью для прессы, которые запланировала Таша, и не сойти с ума.

Восемь дней до того, как я, возможно, снова увижу капитана пожарных.

Если она придет. Она может не прийти. Скорее всего, не придет. Это был случайный вызов в три часа ночи, а не судьбоносная связь. Я проецирую, делаю из мухи слона, потому что у меня стресс и я не выспалась, и, видимо, мой мозг решил залипнуть на незнакомого человека — это отличный способ справиться с ситуацией.

Но я не могу перестать думать о том, как она смотрела на портрет Софии. Как она увидела его, по-настоящему увидела, так, как большинство людей не видят.

О том, как ее голос стал мягким, когда она сказала "красиво".

О том, как ее ореховые глаза встретились с моими в том дверном проеме, и что-то прошло между нами, что ощущалось важным, хотя я и не могу понять, что именно.

Я снова достаю свой альбом для эскизов, листаю до страниц, которые я заполнила ее набросками. Линия ее челюсти. Разворот ее плеч. Руки, о которых я не могу перестать думать. Ни один из набросков не идеален, но это уже что-то. Доказательство того, что она была настоящей, что этот момент действительно случился.

Я переворачиваю на чистую страницу и начинаю снова. На этот раз я сосредотачиваюсь на ее глазах — сложной смеси карего и зеленого, на том, как они скользили по картине с таким внимательным интересом. На том, как что-то мелькнуло в них, когда она посмотрела на меня.

Мой карандаш движется быстро, наращивая слои тона. Все еще не то, но уже ближе. Я почти могу увидеть ее в штрихах на бумаге.

— Возвращайся к работе, Коул, — говорю я себе. Снова.

На этот раз я действительно слушаюсь.

Я закрываю альбом и поворачиваюсь к своему автопортрету, тому, который на самом деле важен для выставки. Холст огромный — шесть футов на четыре~183 × 122 см — и в настоящее время показывает меня, окруженную фрагментами. Изгиб бедра от одной модели. Руки от другой. Изгиб позвоночника, линия бедра, лица, проступающие из фона, как воспоминания.

И в центре, я. Покрытая краской, измученная, держащая кисть как оружие или молитву или и то и другое.

Нужно больше. Больше слоев, больше глубины, больше всего. Я смешиваю цвета на палитре — жженую умбру, титановые белила, каплю ультрамарина для теней. Начинаю наращивать фон, добавляя текстуру и движение.

Часы сливаются воедино. Кофе остывает в чашке. Спина болит от стояния. Краска попадает в волосы, на лицо, въедается в ткань моего рабочего комбинезона.

Это то, что я делаю. Это то, кто я есть. Кто-то, кто теряет себя в цвете и форме, кто пытается запечатлеть правду на холсте, кто верит — может быть, наивно — что искусство может изменить то, как люди видят самих себя.

И, может быть, только может быть, кто-то, кто хочет, чтобы капитан пожарных с внимательными глазами увидела эту работу и поняла, что она значит.

Я работаю, пока у меня не сводит руки и свет не начинает меркнуть за окнами. Автопортрет теперь лучше — не готов, но ближе. Я вижу, чем он хочет быть, даже если я еще не совсем привела его к этому.

Восемь дней. У меня есть восемь дней, чтобы сделать его идеальным.

Восемь дней до того, как я, возможно, увижу ее снова.

Я чищу кисти, вытираю палитру. Урчит в животе — я ничего не ела с самого утра, кроме кофе. Вчерашний батончик мюсли все еще на моем рабочем столе, слегка черствый, но съедобный.

Я ем его стоя, глядя на завернутый портрет Софии, прислоненный к стене. Центральная стена в галерее. Где все увидят ее. Где, может быть, возможно, некий капитан пожарных увидит ее законченной и идеальной и узнает, что я все-таки сделала изгиб бедра правильно.

— Ты нелепа, — говорю я себе. — Она выполняла свою работу. Она не появится на открытии твоей галереи.

Но я надеюсь, что появится.

Я правда, правда надеюсь, что появится.