02. Вера

На станции тихо, когда мы заезжаем обратно в 3:52 ночи. Торрес паркует машину с обычной точностью, и я слышу, как остальная команда проводит проверки после вызова — инвентаризация, оборудование на место, все готово к следующему выезду.

Мне следовало бы делать то же самое. Вместо этого я стою в отсеке для техники, уставившись в пустоту, с планшетом в руке.

— Кэп? — Ривера появляется у моего локтя, брови приподняты. — Ты в порядке?

— В порядке, — я встряхиваюсь, возвращаю внимание. — Хорошая работа сегодня. Проследи, чтобы новичок правильно оформил вызов — ложная тревога, без пожара, здание проверено.

— Уже сделано, — она смотрит на меня слишком внимательно. Она была моим лейтенантом три года, достаточно долго, чтобы читать меня лучше, чем мне хотелось бы. — Все нормально?

— Почти четыре утра, и нас вызвали из-за пьяного пацана. Я устала.

Это не совсем ложь. Я действительно устала. Двадцать два года в департаменте сделают это с тобой: нерегулярный сон, всплески и спады адреналина, необходимость обеспечивать безопасность всех и каждого. Но не поэтому я стою здесь, будто забыла, как двигаться.

Я продолжаю видеть ее. Художницу. Перемазанную краской, босую и разъяренную, с этой дикой энергией, едва сдерживаемой тонкой майкой. То, как она бросила мне вызов на лестнице, вздернув подбородок и не отступая, хотя у меня были все основания заставить ее двигаться быстрее.

А потом ее студия. Та картина.

Я видела многое за два десятилетия выездов. Тела, обгоревшие до неузнаваемости. Детей, вытащенных из автокатастроф. Дома, обратившиеся в пепел и воспоминания. Я научилась раскладывать все по полочкам, запирать это, чтобы делать свою работу.

Но я не могу перестать думать об изгибе тела той женщины на холсте, о том, как художница передала каждый след и шрам с такой обдуманной заботой. О радости в этом. Об абсолютном отказе извиняться за то, что занимаешь место.

— Кэп, — снова Ривера, но теперь тише. — Серьезно. Что происходит?

Я могла бы отмахнуться. Должна отмахнуться. Но Ривера прошла со мной через многое, и она не спрашивает, если на самом деле не волнуется.

— Там была картина, — говорю я. — В одной из квартир.

Ривера ждет.

— Обнаженная. Женщина с пышными формами, красивая. Художница... — я замолкаю, не зная, как объяснить. — Она писала ее так... словно радовалась каждому изгибу, каждому сантиметру.

— Ладно, —голос женщины звучал осторожно нейтрально. — Это... круто?

— Это было больше чем круто, — слова выходят более хриплыми, чем я хочу. — Это было чертовски невероятно. Такого я никогда не видела.

На мгновение тишина. Потом губы Риверы изгибаются в легчайшей улыбке.

— Эта художница, — говорит она. — Она симпатичная?

— Я не... — я замолкаю. Делаю вдох. — Она была вся в краске. Злая. Босая.

— Значит да.

— Ривера.

— Я просто хочу сказать, Кэп, что у тебя такой вид.

— Какой вид?

— Такой, какой бывает, когда ты изо всех сил стараешься не думать о чем-то, а это значит, что ты постоянно об этом думаешь, — Ривера ухмыляется еще шире. — Когда ты в последний раз ходила на свидание?

— Это не... это не о... — я качаю головой. — Это был вызов. И все.

— Ага, — Ривера ни на секунду мне не верит. — Ну, если тебе случится снова наткнуться на эту художницу в краске, может, возьмешь ее номер. Знаешь, для последующей проверки пожарной безопасности.

— Иди пиши отчеты, лейтенант.

— Да, мэм, — но она все еще улыбается, уходя, и мне хотелось бы разозлиться, только она права. У меня этот взгляд. Я это чувствую.

Я поднимаюсь в комнату отдыха, но знаю, что не усну. Мои мысли продолжают возвращаться в студию художницы — ее хаос, творческий беспорядок, который каким-то образом был правильным. То, как она стояла там в защитной позе, скрестив руки, ожидая моей реакции на картину.

То, как что-то в ее выражении смягчилось, когда я сказала, что это красиво.

Я не знаю ее имени. Не спросила, не стала искать в списке жильцов, к вызову это отношения не имело. Она просто художница из квартиры 4F, с краской под ногтями, с огнем в глазах, и ее работа пробудила во мне что-то, чему я не могу подобрать названия.

Станция вокруг меня успокаивается в своем ритме между вызовами. Кто-то храпит на дальней койке — Хейс, наверное, с этим характерным свистом на выдохе. Кофеварка булькает в кухне внизу, запах горелого кофе плывет вверх через открытую дверь. Сканер потрескивает голосами других бригад, выезжающих на другие вызовы по всему городу.

Мне нужно поспать. Три часа до смены, и завтра — сегодня, технически — забито. Бюджетное совещание в девять, учебные упражнения днем, ежемесячная проверка безопасности, которую я откладывала.

Но когда я закрываю глаза, все, что я вижу, это пурпурный и золотой и изгиб женского тела, написанный как молитва.

Понятия не имею, с чего меня так накрыло. Я уже много лет как открылась — не кричу об этом на каждом углу, но и не прячусь. Команда знает. Семья знает. Просто это никогда не имело... значения. Работа — на первом месте. Так было всегда.

Только теперь я лежу здесь в четыре утра, думая о женщине, с которой говорила, может, пять минут в общей сложности, и не могу вспомнить, когда такое случалось в последний раз.

Может, никогда.

Мой телефон жужжит на полке рядом с койкой. Сообщение от Джейми, моего лучшего друга и лейтенанта смены A на Станции 12.

Д: Слышал, у вас была ложная тревога на Уоррен-стрит. Весело, небось.

Мне не следует отвечать. Нужно дать ему думать, что я сплю. Но мои пальцы двигаются быстрее, чем мозг.

В: Пацан был пьян. Обычный вызов.

Д: Тогда почему ты пишешь мне в 4 утра вместо того, чтобы спать?

В: Могу спросить тебя о том же.

Д: Бессонница. А у тебя?

Я смотрю на экран. Синий свет резкий в темной спальне. Джейми знает меня слишком хорошо. Мы вместе прошли академию, обменивались сменами и байками два десятилетия. Он видел меня после расставаний и травм и таких вызовов, которые остаются с тобой на годы.

В: Встретила кое-кого.

Д: О?

В: Художницу. На вызове. У нее была картина в студии.

Д: И?

В: Это было невероятно. Обнаженная. Женщина, вся изгибы и шрамы и просто...и такая... абсолютно настоящая. Красивая.

Д: Картина или художница?

В: Обе.

Д: Вера Доннелли. Ты говоришь мне, что встретила кого-то?

В: Я встретила кого-то на вызове. И все.

Д: Ты взяла ее номер?

В: Нет.

Д: Ее имя?

В: Нет.

Д: Господи, Вера. Ты безнадежна.

В: Иди спать, Джейми.

Д: Иди спать. И если у тебя будет еще один вызов в то здание, ради всего святого, узнай ее имя.

Я не отвечаю. Просто кладу телефон и смотрю в потолок, слушая знакомые звуки станции вокруг. Гул системы вентиляции. Торрес движется внизу, вероятно, делая свою собственную рутину после вызова. Далекий вой сирены другой части, в нескольких кварталах отсюда.

Джейми неправ. Работа — это то, что важно. Это то, в чем я хороша, то, вокруг чего я построила всю свою взрослую жизнь. Я капитан. Я держу все в своих руках. Меня не отвлекают перепачканные краской женщины с дерзким взглядом и искусство, от которого у меня сжимается сердце.

Только, видимо, отвлекаюсь.

Я переворачиваюсь на другой бок, взбиваю подушку, пытаясь найти прохладное местечко. Простыни пахнут промышленным моющим средством и едва уловимым запахом дыма, который никак не выветривается. Пытаюсь думать о чем-то еще. Бюджетное совещание. Расписание тренировок. Не нужно ли нам заменить рукава на одиннадцатой машине.

Но мои мысли продолжают возвращаться в ту студию. К тому, как художница посмотрела на меня, когда я сказала, что ее работа красива — удивленно, настороженно, будто не знает, стоит ли мне верить.

Я хотела сказать ей, что не шучу. Что я никогда не видела ничего подобного тому, что она создала. Что это было важно, хоть я и не могу выразить это словами.

Но я не сказала. Я просто ушла, потому что так делается на вызове. Ты делаешь работу и двигаешься дальше.

Только я не двинулась дальше. Даже близко.

К половине шестого я плюю на попытки уснуть и иду в спортзал. Если уж бодрствовать, то с пользой. Знакомые тренажеры, привычный распорядок успокаивает. Жим лежа, приседания, подтягивания.Штанга холодит ладони, вес кажется надежным и предсказуемым. Я выкладываюсь по полной, пока мышцы не начинают гореть, а мозг наконец-то затыкается.

Это почти срабатывает.

К семи часам, когда наступает время пересменки, я успеваю принять душ, переодеться в чистую синюю форму и загрузить в систему отчеты по трем вызовам. У меня на лице моя рабочая маска — капитан Вера Доннелли, спокойная и компетентная и полностью контролирующая ситуацию.

Ривера бросает на меня понимающий взгляд, уходя, но ничего не говорит.

День проходит в своем обычном ритме — бумажная работа, проверка оборудования, медицинский вызов, который оказывается ничем серьезным. К середине дня я уже по уши в бюджетных таблицах, цифры плывут перед глазами, сливаясь в кашу,  когда жужжит мой телефон.

Д: Все еще думаешь о той художнице?

Пялюсь в экран. Думаю соврать. Передумываю.

В: Может быть.

Д: Дэниел тут напомнил, что в пятницу вечером открытие галереи. Местная художница рисует обнаженную натур, тема бодипозитив. Очень по-квирному. Пойдешь?

Я крепче сжимаю телефон. Чехол нагрелся, потому что весь день пролежал на столе.

Не может быть. В городе сотни художников. А может, и тысячи.

В: Какого рода искусство?

Д: Превью выглядело невероятно. Очень политично. Дэниел говорил об этом несколько недель. А что?

Дэниел — муж Джейми, учитель английского, который проводит свободное время, бродя по галереям и книжным магазинам. Если он в восторге от выставки, ее стоит увидеть.

В: Художница, которую я встретила. Она работала над обнаженной.

Д: ...Вера. Ты думаешь, это может быть она?

В: Скорее всего нет.

Д: Но может быть.

В: Может быть.

Д: Тогда ты идешь. Пятница. 19:00. Надень что-нибудь кроме своей формы. Увидимся там.

В: Джейми...

Д: Тебе позволено хотеть вещи, которые не являются этой работой, помнишь? Увидимся в пятницу.

Я должна сказать нет. Должна придумать отговорку о необходимости работать или усталости или буквально что угодно еще.

Но я не делаю этого.

Потому что может быть — вероятно — это не она. Но если это она...

Я хочу увидеть ту картину законченной. Хочу увидеть, что еще она создает. Хочу знать, означал ли тот взгляд, которым она посмотрела на меня в дверях, то, что я подумала, или я все это придумала.

Я допиваю кофе — холодный теперь, горький на дне чашки — и направляюсь в отсек для техники начинать дневные осмотры, и впервые за столько времени, что я уже не помню, я на самом деле жду вечера пятницы.