01. Айрис

Сигнализация заставит меня совершить убийство.

Я в трех мазках от того, чтобы наконец правильно передать изгиб ее бедра — то, как тень собирается во впадине, где бедро встречается с торсом, — когда пожарная сигнализация здания начинает свой оглушительный визг. Моя рука дергается. Пурпурный растекается в золотой там, где его абсолютно не должно быть.

— Блять, — я бросаю кисть в банку с растворителем и прижимаю ладони к глазам. Краска размазывается по векам, липкая и резкая с запахом льняного масла. — Блять, блять, блять.

Заказ должен быть готов через сорок восемь часов. Сорок восемь часов, чтобы закончить эту работу, которая должна была быть готова неделю назад, но София постоянно переносила встречи, а потом я заболела гриппом, и теперь я здесь в три гребаных часа ночи пытаюсь запечатлеть радость в женском теле, пока какой-то пьяный студент, наверное, спалил попкорн в кухоньке на третьем этаже.

Сигнализация не умолкает. Она никогда не умолкает, пока не приедет пожарная часть и не сбросит систему.

Я хватаю ключи и телефон. Нет времени на обувь — босые ноги сойдут. Мой спортивный топ где-то в куче белья для стирки, а майка, которая на мне, достаточно тонкая, чтобы мои соски были определенно видны. Повсюду краска — засохшая под ногтями, размазанная по предплечьям, вероятно, запутавшаяся в волосах. Я пахну скипидаром, льняным маслом и чистой, неразбавленной яростью.

Лестничная клетка уже заполняется, когда я протискиваюсь в дверь. Миссис Ковальски из 4B запахивает свой халат, ее лицо изборождено сном и раздражением. Аспиранты из 3A спускаются в одинаковых университетских толстовках, выглядя раздраженными, но не удивленными — это уже третья тревога в этом месяце. А тот тощий белый парень, который точно дернул сигнализацию, мнется возле лестничной площадки второго этажа, бледный и дерганый, разя дешевым пивом.

— Это был ты? — я даже не пытаюсь понизить голос.

Он не смотрит на меня.

— Я не хотел...

— У меня заказ через два дня. ДВА ДНЯ. Ты понимаешь, что ты... — я показываю на себя, на краску, на все. — Я работала. Эта работа для клиентки, которая уже заплатила мне, и теперь я должна исправлять то, что ты заставил меня запороть, потому что тебе показалось забавным...

— Мэм, мне нужно, чтобы все вышли на улицу.

Голос чисто прорезает мою тираду. Низкий, спокойный, абсолютно контролируемый. Я поворачиваюсь к площадке первого этажа и...

Ох.

О нет.

Пожарная, поднимающаяся по лестнице, высокая, широкоплечая, темные волосы убраны назад в пучок, который на самом деле аккуратный, в отличие от моего. Темно-синяя футболка департамента растянута на плечах, которые выглядят так, будто были построены специально для выноса людей из горящих зданий. Боевые штаны низко сидят на узких бедрах, поддерживаемые подтяжками, обрамляющими ее торс. У нее на плече рация, трещащая помехами и голосами, и когда ее глаза останавливаются на мне, они глубокие карие, спокойные и совершенно не впечатленные моей чушью.

Мой мозг полностью отключается.

— На улицу, — повторяет она, и я понимаю, что теперь она обращается конкретно ко мне. Ее взгляд прямой и непоколебимый. — Нам нужно освободить здание.

Я пялюсь. Я знаю, что пялюсь. Она двигается как вода — эффективно, никаких лишних движений, каждый шаг обдуман и уверен. Ее руки свободно висят по бокам, расслабленные, но готовые, и они... черт, почему я смотрю на ее руки?

— Это ложная тревога, — выдавливаю я. Мой голос звучит более хрипло, чем предполагалось. — Какой-то парень ее дернул.

— Все равно нужно проверить, — она опускает взгляд, и я вижу, как ее глаза скользят по моему покрытому краской телу, по моим босым ногам на грязной лестнице, по моим соскам, которые отчетливо видны под рубашкой. Выражение ее лица не меняется, но в этих карих глазах что-то мелькает — возможно, узнавание. Интерес. — Вы скоро сможете вернуться к своей работе.

Она знает, что я работала. Она заметила краску, сложила два и два, поняла в считанные секунды, что я делала в три часа ночи.

— Все на улицу, — бросает она в лестничный пролет, повышая голос ровно настолько, чтобы было слышно, но не срываясь на крик, и люди начинают двигаться. Когда она отдает приказ, ему подчиняются. Вот так просто.

Я тоже подчиняюсь, что раздражает, потому что обычно я не подчиняюсь ничьим приказам.

Снаружи здание выдыхает накопленное тепло в ночь. Асфальт под ногами еще теплый, шершавый для моих босых ступней. От пожарной машины, стоящей на холостом ходу у обочины, валит густой дым — судя по номеру на борту, это машина одиннадцатой пожарной части. Двое других пожарных проводят проверку периметра, один обходит здание с каким-то датчиком, другой разговаривает с управляющим зданием. Парень, который включил сигнализацию, сидит на поребрике, выглядя несчастным, его друзья, по-видимому, бросили его на произвол судьбы.

Хорошо. Может быть, в следующий раз он дважды подумает.

Я скрещиваю руки на груди. Не потому, что мне холодно — к черту, сейчас лето и почти не похолодало, — а потому, что миссис Ковальски постоянно бросает на меня многозначительные взгляды и бормочет что-то по-польски, что, вероятно, не комплимент. Несколько других соседей пялятся — парень из 3B, чьего имени я так и не узнала, пара из 2A, которые вечно жалуются на шум. Пусть пялятся. Я слишком устала и слишком зла, чтобы заботиться о приличиях в три часа ночи.

Высокая пожарная — капитан, понимаю я, замечая знаки различия на ее рубашке, когда она выходит на лучший свет от уличных фонарей, — проверяет что-то на планшете, говоря в свою рацию тем же спокойным, контролируемым голосом. Ее профиль — сплошь чистые линии. Острые скулы. Серьезный рот, который, кажется, никогда не изгибается в улыбке. Вдоль линии челюсти шрам, слабый, но заметный, ловящий оранжевое свечение уличных фонарей.

Я хочу ее нарисовать.

Эта мысль поражает меня как пощечина. Я хочу нарисовать то, как она стоит, эту сжатая готовность даже в неподвижности. Компетентность, исходящую от нее как жар. В моей палитре она была бы вся в холодных синих и серебряных тонах, возможно, угольный для глубоких теней. Сильные линии, ничего мягкого, кроме, возможно, области вокруг глаз — там есть что-то, что-то осторожное, что не соответствует остальной ее контролируемой внешности.

Она поворачивается и снова ловит меня за разглядыванием.

На секунду наши взгляды встречаются через двадцать футов тротуара между нами, и я чувствую это как физическую вещь. Узнавание. Что-то бессловесное, проходящее между нами, от чего мой пульс подскакивает.

Затем она подходит, планшет зажат под мышкой, и я остро осознаю, как, должно быть, выгляжу — покрытая краской катастрофа в слишком тонкой майке и босиком, волосы, вероятно, торчат в шести направлениях.

— Вы на четвертом этаже? — спрашивает она. Ее голос теперь еще ближе к моему уху, достаточно низкий, чтобы быть почти интимным. — Квартира-студия?

— Откуда вы...

— Краска, — она неопределенно жестикулирует в сторону моего существования в целом, и теперь в ее глазах появляется легчайший намек на веселье. — И вы сказали «заказ». Художница?

— Да, — я не уточняю. Пусть гадает, какого рода художница, какого рода работа.

Она медленно кивает, будто заносит эту информацию в картотеку.

— Какая техника?

Вопрос удивляет меня. Большинство людей не задают уточняющих вопросов.

— Масло, в основном. Немного акрила, когда спешу.

— Масло, — она произносит это так, будто пробует слово на вкус. — Вот почему вы пахнете скипидаром.

— Среди прочего, — я ухмыляюсь, несмотря ни на что. — Это очень гламурно, быть художницей. Как вы можете видеть.

Ее губы дергаются. Не совсем улыбка, но близко.

— Мы проведем финальную проверку здания, убедимся, что нет настоящего пожара, затем вы сможете подняться обратно, — она делает паузу, и это почти-веселье слегка усиливается. — Может, приоткроете дверь. Похоже, вам предстоит провести здесь не мало времени ю, заканчивая эту работу.

Она заметила. Она действительно заметила, что я работаю всю ночь, что это важно, что это не просто какое-то хобби, которым я балуюсь в неурочные часы.

— Спасибо, — говорю я и имею это в виду больше, чем, вероятно, следовало бы за такое маленькое наблюдение.

Она кивает один раз, резко, эффективно и поворачивается обратно к зданию, уже говоря в рацию. Я смотрю ей вслед, смотрю, как она движется в пространстве, будто владеет им, будто никогда не сомневалась в своем праве занимать место в мире.

Я хочу узнать ее имя. Хочу узнать, от чего этот шрам на ее челюсти. Хочу узнать, улыбается ли она вообще когда-нибудь, и что нужно, чтобы заставить ее это сделать.

У меня такие огромные проблемы.

Двадцать минут спустя я снова на лестничной клетке, поднимаюсь к четвертому этажу с большинством соседей. Волнение улеглось, и теперь все просто устали и раздражены, шаркая вверх по лестнице в тихой процессии. Миссис Ковальски снова бормочет что-то  по-польски. Аспиранты уткнулись в телефоны. Чей-то ребенок плачет на втором этаже, тот измученный плач дитя, разбуженного от глубокого сна.

Парень, который включил сигнализацию, все еще снаружи, выглядя так, будто хочет провалиться под землю. Я слышала, как один из пожарных говорил ему о штрафе, который ему грозит. Несколько сотен долларов, по-видимому, плюс то, что здание захочет с него взыскать. Его ночь только что стала очень дорогой.

Я выуживаю ключи из кармана, они липкие от краски, когда слышу шаги ботинок на лестнице позади меня. Тяжелые, обдуманные шаги.

— Финальные проверки, — говорит капитан, и я оборачиваюсь, обнаруживая ее на две ступеньки ниже меня, с этим планшетом, зажатым под мышкой. Вблизи я вижу, что у нее ореховые глаза, не карие, как я думала. Карие с вкраплениями зеленого, которые ловят тусклое освещение лестничной клетки. — Убеждаемся, что ничего не тлеет в стенах. Не возражаете, если я проверю вашу квартиру?

— Это ваша работа, — говорю я.

Это выходит более вызывающе, чем я намеревалась, будто я бросаю ей вызов на реакцию. Но она не реагирует, просто идет за мной по коридору к 4F, ее ботинки громко стучат по старым деревянным полам. Здание двадцатых годов, все состоит из характера, шарма и нарушений норм, которые каким-то образом никогда не исправляют. Полы скрипят. Радиаторы гремят зимой. Но свет хороший, и аренда дешевая, и у меня достаточно места, чтобы действительно работать.

Моя студия — это хаос, когда я открываю дверь. Так всегда, когда я глубоко в работе. Ткань для укрытия пола покрывает большую часть комнаты, забрызганная каждым цветом, который у меня есть — взрыв Джексона Поллока из пурпурных, золотых и красных. Банки с кистями толпятся на подоконнике в разных стадиях чистоты, некоторые все еще отмокают в растворителе, другие высохли с краской, застывшей на щетине. Референсные фото приколоты к стенам — София в разных позах, разном освещении, некоторые в одежде, некоторые без. Мой рабочий стол погребен под тюбиками краски, тряпками, еще фотографиями, наполовину съеденным батончиком мюсли со вчерашнего дня. Мольберт доминирует в центре комнаты, расположенный так, чтобы ловить северный свет из моих больших окон в течение дня.

А на мольберте.

Капитан останавливается.

Просто останавливается, в трех футах внутри моей двери, уставившись на холст.

София раскинулась на шести футах загрунтованного полотна, ее смуглая кожа светится в пурпурном и золотом. Я нарисовала ее смеющейся, с запрокинутой головой, радость, излучаемая каждым мазком. Одна рука покоится на мягком изгибе ее живота. Ее груди асимметричны, прекрасно таковы, левая немного больше правой. Ее бедра толстые и сильные, такие бедра, которые держат тебя, которые несут тебя по миру. Кесарев шрам низко на ее животе, который я передала с тщательной детализацией — не скрытый, не преуменьшенный, просто есть. Часть ее истории. И растяжки ловят свет на ее бедрах и груди, как серебряные реки, как молния, застывшая в коже.

Она обнаженная, и великолепная, и полностью, абсолютно собой.

Тишина затягивается, тяжелая и ожидающая. Я скрещиваю руки, теперь оборонительно, ожидая обычных реакций. Дискомфорт от наготы, интимности этого. Или, что хуже, тот вид показного одобрения, который гетеросексуалы выдают, когда хотят получить очки за то, что они союзники — О, как смело, как красиво, как вдохновляюще — будто делают мне одолжение тем, что не в ужасе.

Но капитан ничего не говорит. Она просто подходит ближе к холсту. Даже не просто ближе, а так, словно хочет рассмотреть его получше, во всех деталях. Я смотрю, как ее глаза скользят по картине — изгиб бедра Софии, то, как я наслоила пурпурный и золотой, чтобы создать глубину, тщательное внимание, которое я уделила каждой отметине на ее теле.

Ее горло двигается, когда она сглатывает.

— Это... — она останавливается. Начинает снова, и ее голос стал грубым. — Это действительно чертовски красиво.

То, как она это говорит — честно, немного задыхаясь, будто слова были вырваны из нее против ее воли — ударяет меня прямо в грудь.

— Спасибо, — мой голос звучит тише, чем я хочу. — Она еще не закончена.

— Нет? — капитан слегка наклоняет голову, изучая холст. — Что осталось?

— Изгиб бедра. Когда вы вошли... — я показываю на место, где пурпурный растекся в золотой. — Я пыталась правильно передать тень. То, как свет собирается во впадине, где ее бедро встречается с торсом. Это самая трудная часть, этот переход от света к тени.

Я не знаю, почему рассказываю ей это. Обычно я не объясняю свой процесс незнакомцам, особенно в три часа ночи в моей заляпанной краской студии. Но она слушает так, будто ей действительно интересно, будто она хочет понять.

— У вас получится, — говорит она. Не вопрос. Уверенность.

— Да, — я ловлю себя на том, что улыбаюсь, несмотря ни на что. — Да, получится.

Капитан отрывает взгляд от картины и смотрит на меня полностью в первый раз. Действительно смотрит, и я вижу, как что-то меняется в ее выражении. Узнавание, может быть. Или понимание. Будто она видит за краской, и отношением, и босыми ногами, видит что-то под ними.

Ее глаза определенно ореховые. Карие, пронизанные зеленым, или зеленые, пронизанные карим. И через левую бровь проходит маленький шрам, который я не заметила раньше, тонкая белая линия, которая нарушает темные волосы.

— Надеюсь, вы ее закончите, — говорит она тихо. — Она заслуживает быть законченной.

Момент растягивается между нами, тяжелый чем-то, чему я не могу дать имя. Не совсем влечение, хотя немного этого есть. Не совсем узнавание, хотя и это тоже есть. Что-то большее, что-то, что кажется важным так, что у меня нет слов.

Ее рация трещит — кто-то говорит что-то о том, что на третьем этаже чисто — и она моргает, делает шаг назад, снова вся деловая.

— Здесь все выглядит хорошо. Горячих точек нет, — она уже движется к двери, снова становясь компетентным капитаном. — Извините за ваш испорченный вечер.

— Подождите...

Я не знаю, что я прошу. Ее имя, может быть. Ее номер. Какое-то доказательство, что я не придумала то, как она смотрела на портрет Софии, на меня. Какое-то свидетельство, что этот момент действительно произошел.

Она задерживается в дверях, оглядывается через плечо.

— Поспите немного, — говорит она. Мягче, чем прежде. — Этот заказ никуда не денется. У вас получится этот изгиб, когда отдохнете.

А потом она уходит, шаги ботинок эхом разносятся по коридору, становясь тише с каждым шагом, пока я совсем их не перестаю слышать.

Я остаюсь стоять в своей заляпанной краской студии, и мое сердце вытворяет что-то сложное в груди.

Я поворачиваюсь обратно к холсту. Поднимаю свою кисть с того места, куда уронила ее в банку с растворителем. Щетина уже слегка твердеет — мне придется почистить ее как следует, прежде чем я смогу использовать ее снова. Пытаюсь сосредоточиться на изгибе бедра Софии, на том, как свет собирается в тени, на технической проблеме, которую я решала до того, как какой-то пьяный парень дернул сигнализацию.

Но все, о чем я могу думать, это ореховые глаза и умелые руки, и то, как голос капитана стал мягким, когда она сказала «красиво». Будто она это имела в виду. Будто она действительно увидела, что я пыталась сделать этой картиной, что я пытаюсь делать всеми своими работами.

Я даже не знаю ее имени.

Эта мысль беспокоит меня больше, чем следовало бы. Я встречала множество привлекательных женщин. У меня было множество одноразовых встреч, кратких связей, которые никуда не вели. Это не должно быть иначе.

Но это иначе. Что-то в том, как она смотрела на картину Софии, как она сразу поняла, что я делала в три часа ночи, как она двигалась в пространстве, будто имела полное право там быть.

Я пытаюсь работать. Действительно пытаюсь. Чищу кисть, смешиваю свежую краску, подхожу к холсту с намерением исправить этот испорченный изгиб бедра. Но моя рука не слушается. Цвета выглядят неправильно. Все, что я пытаюсь делать, ощущается вымученным, механическим, будто я прохожу через движения, не видя на самом деле, что передо мной.

Около четырех я сдаюсь с картиной и вместо этого достаю свой скетчбук. Иногда, когда я не могу продвинуться в работе, помогает рисовать меньше, свободнее. Быстрые наброски, жестовые рисунки, что угодно, чтобы рука двигалась, а мозг был занят.

Я перелистываю на чистую страницу и начинаю рисовать, не думая.

Под моим карандашом возникают сильные линии. Широкие плечи. Угол челюсти. Руки, которые выглядят умелыми даже в грубой форме наброска. Я рисую капитана, осознаю я. Пытаюсь запечатлеть то, как она держалась, эту сжатую готовность даже в неподвижности.

Набросок грубый, незаконченный, но что-то в нем есть. Что-то в наклоне ее головы, в развороте ее плеч. Я переворачиваю страницу и пробую снова с другого ракурса. И снова. И снова.

К тому времени, как небо начинает светлеть за моими окнами — тот глубокий синий, что наступает прямо перед рассветом — я заполнила шесть страниц набросками женщины, с которой говорила в общей сложности, может быть, пять минут.

Это определенно проблема.

Я наконец сдаюсь около пяти утра. Адреналин от тревоги полностью улетучился, оставив меня опустошенной и измотанной. Я чищу свои кисти как следует на этот раз, прогоняя растворитель через щетину, пока она снова не становится мягкой. Протираю палитру. Накрываю холст, чтобы пыль не оседала на влажную краску.

Затем я падаю в постель — на самом деле просто матрас на полу в углу, отделенный от остальной студии занавеской, которую я повесила в прошлом году — с пурпурной краской, все еще застрявшей под ногтями, и смехом Софии, все еще эхом звучащим в моей голове.

Но когда я закрываю глаза, я не думаю о Софии.

Я думаю о серебристо-синих тонах, и сильных линиях, и рте, который выглядел так, будто никогда не улыбался, но, вероятно, должен был бы. О том, как голос капитана стал грубым, когда она сказала «красиво». Об ореховых глазах и умелых руках, и том, как она двигалась в моем пространстве, будто принадлежала ему.

Мне снится, что я рисую ее. Снится, как пытаюсь запечатлеть эту контролируемую силу, эту тихую компетентность. Холодные синие и серебряные тона, и тени, что собираются во впадинах ключиц, в провалах между мышцами.

То, как она могла бы выглядеть, если бы я когда-нибудь смогла заставить ее сидеть неподвижно достаточно долго, чтобы нарисовать ее как следует.

Цвета, которые я бы использовала — берлинская лазурь для теней, возможно, немного жженой умбры для тепла. Композиция — в три четверти, вероятно, чтобы захватить этот профиль. Освещение — драматичное, с сильными контрастами между светом и тенью.

Мне снится, что она стоит в моей студии, свет из северных окон падает на ее волосы. То, как она, вероятно, стояла бы слишком неподвижно сначала, слишком контролируемо, пока я не смогла бы заставить ее расслабиться. Как я медленно добивалась бы той почти-улыбки, что я видела сегодня ночью, становящейся чем-то более полным, чем-то настоящим.

Когда я, наконец, засыпаю, мой скетчбук все еще засунут под подушку, а на пальцах угольная пыль.

Это определенно, абсолютно точно проблема.

Но мне, в общем-то, все равно.