Глава 7

Прошло несколько месяцев с той роковой попытки побега, и каждый день, проведённый в стенах герцогского дома, казался Эстее новым витком удушающей петли. Беременность, которую она носила как проклятие, становилась всё более ощутимой, а вместе с ней — и контроль, нависший над ней, как зимнее небо над безмолвным садом.

Герцог почти не прикасался к ней. Его прикосновения исчезли, но не исчезла власть. Он стал холоднее, чем прежде, и в этом была своя жестокая милость. Он больше не требовал от неё тела, но требовал подчинения. Его слова были редки, но точны, как удары хлыста. Эстея чувствовала себя заточённой в стеклянной клетке — видимой, но недосягаемой, и каждый день вспоминала Андрея. Где он? Жив ли? Забыл ли?

Повитуха, женщина с усталым лицом и добрыми глазами, всё чаще говорила:

— Госпожа, вам нужен покой. Это напряжение... оно может отразиться на ребёнке. Я бы на вашем месте попросила герцога отпустить вас к родителям. Хоть на пару дней. Там будет тише.

Эстея лишь кивала, зная, что просить — значит унижаться. А унижаться перед герцогом — значит давать ему повод для новых игр.

Однажды, в серый, дождливый полдень, когда капли стекали по оконному стеклу, словно слёзы, в дверь её комнаты постучали. Это была служанка — молодая, с робкими глазами и дрожащими пальцами.

— Простите, миледи... — она оглянулась через плечо. — Вам пришло письмо. Я.. я не показала его герцогу. Он был в кабинете.

Эстея замерла.

— Ты уверена, что никто не видел?

— Никто, миледи. Я.. я подумала, что вам стоит его прочесть первой.

— Спасибо, — прошептала Эстея, и её голос дрогнул.

Она закрыла дверь, села на край кровати, и, чувствуя, как сердце стучит в висках, развернула письмо. Бумага была плотной, с лёгким ароматом лаванды. Почерк — тонкий, изящный, до боли знакомый.

«Ты думаешь, всё потеряно. Но корни, что однажды пустили ростки, не умирают от холода. 

Он жив. Он помнит. 

Не верь тем, кто говорит иначе. 

В доме, где цветут белые ирисы, найдёшь ответ. 

Но не иди одна. 

Тени следят за каждым шагом. 

Береги себя — теперь ты не одна. 

И не позволяй страху затоптать то, что ещё может расцвести.»

Эстея перечитала письмо трижды. Почерк... он был почти как у матери. Почти. Но достаточно похож, чтобы сердце сжалось. Что это значит? Матушка знала, что Андрей жив? Почему она молчала? Где растут белые ирисы? И кто следит за её шагами?

Она спрятала письмо под подушку, когда услышала шаги. Дверь распахнулась без стука — как всегда.

Герцог вошёл, высокий, как тень, с лицом, на котором не было ни капли тепла. Но в его глазах — что-то новое. Волнение? Нет, скорее раздражённая обеспокоенность.

— Собирай вещи, — бросил он. — Ты едешь к родителям.

Эстея подняла голову, не веря.

— Что?

— Ты слышала. Через два дня вернёшься обратно. Повитуха считает, что тебе нужен покой. Я согласен. Наследник важнее твоих капризов.

Он уже повернулся к двери, но вдруг остановился. Медленно обернулся, и на его лице появилась та самая ухмылка, которую Эстея ненавидела больше всего. Ухмылка, в которой было всё — презрение, власть, игра.

— Не думай, что это ради тебя. Это ради ребёнка. — Он хлопнул дверью, и звук эхом отразился в её груди.

Эстея осталась одна. В комнате, в себе. Но впервые за долгое время — с письмом, с надеждой, с вопросами. И с возможностью узнать правду.

Карета тронулась, и с первым скрипом колёс по гравию Эстея почувствовала, как будто с её груди сняли камень. Семь месяцев — семь бесконечных, душных месяцев — она провела в заточении, где воздух был пропитан страхом, а стены шептали о предательстве. Теперь же, сидя у окна, она впервые вдохнула по-настоящему — не просто воздух, а свободу.

Сквозь стекло кареты мелькали пейзажи: влажные поля, где трава блестела от недавнего дождя, редкие дубы, чьи ветви тянулись к небу, словно молили о прощении. Ветер играл с занавесками, и прохлада ласкала её щёки, как заботливая рука матери, которую она так давно не чувствовала.

Письмо лежало в её ладонях, сложенное, но не забытое. Она перечитывала строки мысленно, снова и снова:

«Он жив. Он помнит.»

Кто мог знать? Кто мог передать? Почерк был почти материнским, но мать... она ведь отвернулась. Или защищала? Белые ирисы — что за знак? Почему именно они? Эстея чувствовала, как внутри неё растёт тревога, но вместе с ней — и надежда. Надежда, которую она боялась назвать вслух.

Когда карета остановилась у ворот родового поместья, сердце Эстеи забилось сильнее. Дверь распахнулась, и на пороге стоял граф Альфред — её отец, с усталым, но добрым лицом. Он подал ей руку, и, когда она вышла, нежно коснулся её живота.

— Ты приехала, — сказал он тихо, с улыбкой, в которой было столько тепла, что Эстея едва не расплакалась.

— Простите меня, отец, — прошептала она, опустив глаза. — Я.. я не должна была...

— Тише, дитя. Всё уже позади. Я лишь прошу — не повторяй этого. Мы все страдали.

Он провёл её в дом, и Эстея, ступая по знакомым плитам, чувствовала, как воспоминания оживают. Но мать... мать не вышла. Она увидела её в холле — высокая, с округлившимся животом, в бледно-серой накидке. Их взгляды встретились, и Эстея уже сделала шаг навстречу, но мать отвернулась и, не сказав ни слова, вышла в сад.

— Почему она... — начала Эстея, но отец лишь вздохнул.

— Возможно, она всё ещё сердится. Её сердце — не из камня, но оно ранено. Дай ей время.

Эстея кивнула и поднялась в свою комнату. Там всё было как прежде: светлая мебель, кружевные занавески, запах лаванды. Она подошла к окну, и воспоминания хлынули, как весенний поток. Вот — то самое окно, через которое она тайком выбиралась к Андрею. Вот — беседка, где он читал ей стихи. Лавка под миндальным деревом, где они впервые коснулись друг друга.

И вдруг — взгляд её упал на клумбу. Среди роз, которые всегда подрезал Андрей, теперь росли белые ирисы. Их не было раньше. Она замерла.

«В доме, где цветут белые ирисы, найдёшь ответ.»

С дрожью в пальцах она достала письмо и перечитала его снова. Всё сходилось. Всё указывало сюда.

Эстея поспешила в сад. День был прохладным, но не холодным. Небо затянуто лёгкими облаками, сквозь которые пробивался мягкий свет. Ветер шевелил листву, и сад казался живым — не просто местом, а существом, которое дышит, слушает, хранит тайны.

Миндальное дерево тихо шелестело, словно приветствовало её. Розы благоухали, а белые ирисы — те самые — покачивались, будто кивали ей. Она шла по каменным дорожкам, чувствуя, как земля под ногами отзывается теплом. Птицы щебетали в ветвях, и каждый звук казался знаком.

Леди Агата стояла у беседки, опершись на резное перило, и смотрела в даль, туда, где клумбы терялись в утреннем тумане. Она не заметила приближения дочери, и поэтому не ушла.

— Матушка... — тихо начала Эстея, голос её дрожал. — Почему вы избегаете меня?

Леди Агата обернулась. На её лице — слёзы, не скрытые, не вытертые. Эстея замерла. Голос матери был не таким, как прежде — не холодным, не властным, а взволнованным, напряжённым, будто каждая фраза давалась с усилием.

— Эстея... — сказала она, — из-за тебя мы потеряли большое состояние.

Эстея хотела возразить, но мать подняла руку, не давая ей говорить.

—  Возможно, я была плохой матерью, что позволила тебе выйти замуж за такого мерзкого и совсем не набожного человека. — Голос её дрогнул, но взгляд оставался твёрдым.

Эстея смотрела ей прямо в глаза. Сердце билось так сильно, что казалось — его слышно в саду.

— Но таковы правила, — продолжила Леди Агата. — Брак должен приносить пользу. Ты не можешь быть с Андреем. Тем более... он совсем не тот, за кого себя выдаёт.

Эстея медленно опустилась на скамью рядом с матерью. Ветер тронул её волосы, и белые ирисы за их спинами качнулись, словно прислушивались.

— Сегодня утром мне передали письмо, — сказала она. — В нём сказано, что Андрей жив. И находится там, где растут белые ирисы.

Мать резко повернулась к ней. В её глазах — вспышка тревоги. Но она ничего не сказала.

— Матушка... — Эстея сжала письмо в ладони. — Вы что-то знаете? В письме ваш почерк. Вы написали его? Что вы знаете про Андрея?

Леди Агата отвела взгляд. Долго молчала. Потом, почти шепотом, произнесла:

— Некоторые тайны лучше унести с собой в могилу, Эстея.

Эстея почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Ответа не будет. Не сейчас. Она встала, поправила платье, уже собиралась уйти, когда мать вдруг сказала:

— Даст Бог, ты подаришь герцогу наследника. Может, тогда он начнёт относиться к тебе по-другому.

Эстея не ответила. Она лишь склонила голову, как перед приговором, и медленно направилась обратно в поместье. За её спиной ветер снова качнул ирисы, и в их движении было что-то тревожное — как предчувствие, как предупреждение.

В комнате было тихо, но мысли Эстеи гудели, как ветер в каминной трубе. Письмо, взгляд матери, её странные слова — всё это сплеталось в тревожный узел.  «Он не тот, за кого себя выдаёт» — эта фраза не отпускала. Что она значит? Кто он на самом деле? И если белые ирисы — знак, то может, он и правда где-то рядом?

Она приняла решение: этой ночью она пойдёт в рабочую деревню. Там, где всё начиналось. Где, возможно, её всё ещё ждёт ответ.

День прошёл в редком для неё спокойствии. Эстея читала в саду, рисовала на веранде, гуляла по двору, вдыхая свежий воздух, который казался ей почти исцеляющим. Без герцога — без его взгляда, без его власти — она чувствовала себя живой. «Может, настала белая полоса?» — думала она, глядя на солнечные пятна, танцующие на траве.

К вечеру небо стало меняться. Сначала оно окрасилось в медный оттенок, потом — в глубокий индиго. Ветер стих, и сад замер, будто прислушивался к дыханию земли. Листья на деревьях шептали что-то своё, а розы, освещённые последними лучами, казались кровавыми пятнами на зелёном полотне. Белые ирисы мерцали в сумерках, как призраки.

На ужин Эстея спустилась поздно. Стол был почти пуст, семья уже разошлась. Она села, но еда казалась ей чужой. Ложка дрожала в руке, и даже любимый суп не вызвал аппетита. Она отодвинула тарелку и поднялась, чувствуя, как внутри растёт решимость.

В комнате она открыла шкаф и увидела старую накидку служанки — ту самую, в которой когда-то тайком выходила к Андрею. Пальцы коснулись ткани, и воспоминания хлынули: его голос, его руки, его глаза, полные света. «Почему мы не можем быть с теми, кого по-настоящему любим?» — думала она, надевая накидку.

Ночь опустилась на поместье, как покрывало. Всё спало: слуги, родители, даже ветер. Эстея пробиралась по коридорам, словно тень, и вскоре вышла за ворота. Деревня была недалеко, но каждый шаг казался вечностью. Луна освещала дорогу, а звёзды — как немые свидетели — смотрели сверху, не вмешиваясь.

Она подошла к дому Андрея и постучала. Дверь открыл Антонио, с добрым, но усталым лицом.

— Леди Эстея? — удивился он. — Что вы тут делаете?

— Я ищу Андрея, — ответила она, голос её дрожал.

Антонио вздохнул.

— Я не видел его с тех пор, как он собирался сбежать. Он исчез. Никто не знает, где он.

На лице Эстеи появилось отчаяние. Она вышла из дома, и вдруг — знакомый силуэт. Та самая крестьянка. Та, что говорила о ребёнке.

— Опять ты, — сказала Эстея, с горечью. — Зачем ты врала мне? Ты не беременна от Андрея.

Девушка опустила голову.

— Простите меня... но я не врала. Мой ребёнок спит у меня дома. Вы можете сами пройти и посмотреть. Он... он выглядит как копия своего отца.

Эстея нахмурилась. Всё внутри неё протестовало. Андрей не мог... Но она должна была убедиться. Она должна была знать правду.

— Покажи мне, — сказала Эстея.

Дом крестьянки был крошечным, но внутри царила тишина, почти священная. Эстея вошла, и взгляд её сразу упал на колыбель у окна. В ней спал мальчик — крошечный, с тёмными кучерявыми волосами, смуглой кожей, тонким носом и губами, которые Эстея знала слишком хорошо. Он был... он был Андреем. Его отражением. Его кровью.

Эстея застыла. Мир вокруг будто исчез. Только этот ребёнок, и её разбитое сердце. Неужели это правда? Неужели он обманул её, играл, лгал, любил не её? Она не сказала ни слова. Просто развернулась и вышла, как будто дом был проклят, как будто воздух там был ядом.

Она бежала. Сквозь ночную прохладу, по влажной земле, мимо спящих деревьев и молчаливых окон. Слёзы текли по щекам, горячие, как расплавленное стекло. В груди — пустота, в голове — только один вопрос: «Почему?»

Вернувшись в свою комнату, она сбросила одежду, будто хотела сбросить с себя всё — воспоминания, надежды, любовь. Уткнувшись лицом в подушку, Эстея плакала. Не просто плакала — рыдала, как ребёнок, как женщина, которую предали. Как он мог? Как он посмел? Она не знала, за что. Но знала — простить не сможет.

Сон пришёл не как утешение, а как забвение. Но разбудили её не лучи солнца, а крик — дикий, пронзительный, женский. Эстея вскочила, сердце колотилось. В коридоре суетились служанки, кто-то плакал, кто-то бежал. Она увидела мать — согнувшуюся, бледную, с искажённым лицом. Всё стало ясно: начались роды.

Эстея вернулась в кровать, но сон не приходил. Она лежала, глядя в потолок, слушая звуки боли и жизни. Только под утро ей удалось задремать — и проснулась она в тишине, которая была не мирной, а зловещей.

Дом был мрачен. Воздух — тяжёлый. Слуги ходили, как тени, не поднимая глаз. Эстея остановила одну из служанок — молодую, с заплаканным лицом.

— Что случилось? — спросила она, голос её был хриплым.

Служанка склонила голову, слёзы снова потекли.

— Мне очень жаль... но Леди Агаты больше нет с нами. Она... она умерла при родах. Но оставила прекрасного наследника.

Эстея застыла. Слова не доходили. Больше нет? Она почувствовала, как тело охватывает жар, как будто её бросили в огонь. Она не верила. Не могла.

— Простите... — прошептала служанка и быстро ушла.

Эстея стояла, как камень. Потом — резко, почти слепо — направилась к отцу. Ей нужно было увидеть его. Услышать. Понять, что это не сон.

Отец сидел в своём кабинете, в полумраке, где запах виски смешивался с тяжёлым воздухом скорби. Эстея постучала, робко, почти беззвучно. В ответ — резкий, хриплый голос:

— Нельзя!

Она вздрогнула. Никогда прежде он не говорил с ней так. Но сейчас в его голосе не было злости — только отчаяние, как будто он сам не знал, как жить дальше.

Эстея не стала настаивать. Она понимала: его горе — неприкосновенно. Но ей нужно было увидеть брата. Хоть на мгновение. Хоть что-то живое, что осталось от матери.

Комната, где находился младенец, была наполнена мягким светом. На подушке, среди кружев и шелка, лежал мальчик — крошечный, безмятежный, с карими глазами, которые сразу пронзили Эстею. Она замерла.

Карие?

В их семье — у всех голубые. От отца, от матери, от предков. Голубые, как зимнее небо. А у него — тёплые, глубокие, как земля после дождя. Она нахмурилась, но не придала этому значения. Не сейчас. Не в этот день.

Она смотрела на него долго. Он был прекрасен. И всё же — чужой. Как будто в нём было что-то, что не принадлежало их роду. Что-то, что напоминало ей... кого-то другого.

С этого дня поместье погрузилось в траур. Занавески были опущены, свечи горели дольше обычного, и даже птицы в саду, казалось, пели тише. Эстея ходила по коридорам, как тень, не находя себе места. Она не могла принять смерть матери. Не могла поверить, что та ушла, не сказав главного. Не раскрыв тайну.

Андрей так и не нашёлся. Его след исчез, как роса на рассвете. И теперь, когда всё рушилось, Эстея держала в себе обиду, как яд. Он предал её. Он солгал. Он исчез, оставив её одну — среди лжи, боли и мёртвых надежд.

Отец был в горе, а Эстея — в пустоте, где не было ни любви, ни опоры, ни прощения.