Глава 6

Эстея сидела на краю кровати, глядя в темноту. Комната казалась чужой — слишком роскошной, слишком холодной. Всё здесь напоминало о нём. О герцоге. О его голосе, полном презрения. О его прикосновениях, от которых хотелось исчезнуть.

После их разговора остался горький привкус. Он унизил её. Снова. И хотя она привыкла к его жестокости, сегодня было особенно тяжело. Он не просто обесценил её — он сделал это с наслаждением. Как будто ему доставляло удовольствие видеть, как она ломается.

Но сегодня он не пришёл. 

И это было странно. Обычно он появлялся поздно, с запахом вина и власти. Но сейчас — тишина. Видимо, был настолько зол, что решил спать в другой комнате. Эстея почувствовала тревогу, но вместе с ней — облегчение. Это давало ей шанс.

Она медленно подошла к зеркалу. На щеке всё ещё горел след. Багровый, как клеймо. 

— Ты герцогиня, — прошептала она себе. — Но ты — не его вещь.

Она переоделась в простую одежду, спрятала волосы под капюшон и осторожно выглянула в коридор. Пусто. Ни звука. Только слабое тиканье часов где-то внизу. Она двинулась вперёд, стараясь не шуметь. Картины на стенах — портреты предков герцога — будто следили за ней. Их взгляды были холодными, осуждающими. Эстея старалась не смотреть на них.

У задней двери она замерла, прислушалась. Тишина. Щеколда поддалась с лёгким щелчком, и она вышла наружу. Ночной воздух был влажным, пахнул листвой и камнем. Луна висела над садом, как фонарь, освещающий её путь.

Старый дуб за воротами был их местом.

Он стоял, как старый друг, надёжный и молчаливый. Эстея подошла, оглядываясь. Андрея не было.

— Может, он не придёт... — прошептала она. — Или... что если с ним что-то случилось?

Сердце стучало громко, будто её могли услышать. Она боялась, что кто-то заметит её, что кто-то выйдет из дома, что всё сорвётся. Она уже хотела уйти, когда вдруг — лёгкое прикосновение к спине.

Она вздрогнула, обернулась — и увидела его.

Андрей. 

Он стоял в тени, лицо скрыто капюшоном, но глаза — глаза были ясные, тёплые, настоящие.

— Ты пришёл, — её голос дрогнул.

— Конечно. Я бы не оставил тебя одну, — он посмотрел на её лицо, и в его взгляде вспыхнула злость. — Он ударил тебя?

Эстея отвела глаза. 

— Я не хочу говорить об этом. Я просто... я устала. Я не могу больше.

Андрей подошёл ближе, взял её за руки. 

— Мы уезжаем. Сегодня.

Лошадь ждёт за лесом.

Эстея вздрогнула. 

— Подожди... у меня ничего не готово.  — её голос дрожал, не от страха, а от осознания, что всё меняется.

Андрей кивнул, взглянув на неё с пониманием. 

— Хорошо. Тогда — в полдень. У тебя будет время. Уйдёшь в церковь, ту самую, где мы венчались. Я буду ждать тебя там. И оттуда — сразу уезжаем.

Эстея посмотрела на него, в глазах — тревога, но и надежда. 

— Хорошо. Надеюсь, у нас всё получится.

Андрей приблизился, его голос стал почти шёпотом: 

— Я люблю тебя, Эстея.

Он поцеловал её — нежно, как будто боялся, что это будет последний раз.

И вдруг — громкий стук в дверь.

Где-то в глубине дома, в тишине, этот звук прозвучал как выстрел.

— Ваша светлость, прошу прощения за беспокойство, но я узнал неприятные новости, — сказал голос за дверью.

— Проходи, Вильям, — отозвался герцог, его голос был холодным, как сталь.

Слуга вошёл, нервно теребя перчатки. 

— Я только что видел герцогиню. Она стояла за воротами... и была не одна. С каким-то мистером.

Герцог медленно повернулся, его лицо застыло. 

— И что они делали? — спросил он, нахмурившись.

— Я думаю... между ними что-то есть. Я видел поцелуй. Они о чём-то договаривались, но я не расслышал. Простите, — Вильям опустил голову, будто сам чувствовал себя предателем.

Герцог резко вскочил, включил свет, накинул плащ и направился к лестнице. Его шаги были быстрыми, тяжёлыми, как удары сердца в панике.

Снаружи, у ворот, Эстея заметила, как в доме вспыхнул свет.

Она замерла, глаза расширились от тревоги. 

— Беги отсюда. Быстрее! — прошептала она Андрею, толкнув его в сторону леса.

А сама — быстрым шагом — направилась к заднему входу. Дверь скрипнула, но она не остановилась. Внутри, в полумраке, она увидела герцога — со спины. Он шёл к главному выходу, плечи напряжены, походка резкая. Он был зол. Очень зол.

Эстея затаилась за колонной, сердце стучало в висках. Она ждала. Считала удары часов. И когда он вышел — исчез в ночи — она бросилась вверх по лестнице, в свою комнату. Закрыла дверь. Легла в кровать, не снимая одежды. Закрыла глаза, притворяясь спящей.

На улице герцог никого не нашёл.

Но он не сомневался — Вильям не лгал. Он чувствовал это. Как зверь чувствует запах добычи.

— Обыщи двор, — приказал он, не глядя на слугу. — Каждый угол. И доложи мне.

Сам он вернулся в дом, шаги гулко отдавались в каменном холле. В его глазах горела решимость. Он не знал, что именно происходит — но он знал: что-то рушится. И он не собирался терять контроль.

Эстея почти не сомкнула глаз. Ночь прошла в тревоге, как будто сама тьма шептала ей о беде. Она думала об Андрее — где он? Успел ли скрыться? Не схватили ли его? Каждый шорох за дверью казался шагами, каждый скрип — предвестием беды.

Но утро пришло неожиданно светлым. Солнечные лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы, будто Господь сам благословлял её на путь. Эстея встала, не раздумывая. Она не брала ничего лишнего — только самое необходимое. Пара простых платьев, немного денег. Всё уместилось в небольшой саквояж, потёртый, но надёжный.

Ближе к полудню она подошла к герцогу. Голова опущена, голос тихий, почти покорный:

— Я не должна была грубить вам. Можно... можно я схожу в церковь? Исповедаться.

Герцог посмотрел на неё с холодной усмешкой. 

— Рад, что ты поняла свою вину. Иди. Но не задерживайся.

Он ничего не сказал о том, что узнал ночью. Но в его взгляде была настороженность. Он что-то замышлял — Эстея чувствовала это кожей.

Когда он заметил саквояж, нахмурился: 

— Что там?

— Подношение в церковь, — ответила она, не дрогнув.

Герцог кивнул, но недоверчиво. 

— Хорошо. Иди.

Эстея вышла из дома, не оглядываясь.

Каждый шаг был как освобождение. За воротами воздух стал другим — живым. Лёгкий ветер трепал её волосы, солнце согревало плечи. Птицы щебетали в кронах деревьев, и даже трава под ногами казалась мягче, чем обычно.

Небо было чистым, как её намерение.

Словно сама природа знала: сегодня она уходит. Сегодня она выбирает себя.

Церковь стояла на холме, окружённая полем, где колыхались высокие травы. Каменные стены часовни были покрыты мхом, а колокол пробил полдень, как удар сердца.

Эстея оглядывалась. Андрей не пришёл. 

— Неужели что-то случилось? — думала она. — Неужели он не успел уйти?

Тревога сжимала грудь. Она уже хотела идти внутрь, когда вдруг — вдалеке, на краю поля — появилась фигура. На коне. Сильный силуэт, уверенная посадка. Это был он.

— Андрей! — выкрикнула она, и побежала, забыв обо всём.

Он спрыгнул с лошади, подхватил её, помог забраться. Затем сам сел, обнял её крепко. 

— Ты готова?

— Да. Теперь — да.

Они оглянулись. Поместье было далеко, но всё ещё видно. Дом, где она была пленницей. Дом, который теперь остался позади.

Лошадь рванула вперёд, и они понеслись по полю.

Травы расступались перед ними, ветер бил в лицо, солнце играло бликами на коже. Цветы — васильки, ромашки, маки — мелькали, как вспышки памяти. Всё вокруг было живым, настоящим.

Затем — лес.

Тени стали гуще, воздух — прохладнее. Ветки скрипели над головой, птицы вспархивали с ветвей. Лес был густой, но не пугающий. Он будто прятал их, укрывал от мира. Мох под копытами глушил звук, а запах хвои наполнял лёгкие.

— Мы почти у цели, — сказал Андрей, не сбавляя темпа.

И вот — пристань.

Деревянные доски, старые лодки, запах воды и соли. Вода блестела в лучах солнца, как зеркало.

Эстея осталась ждать, сидя на краю причала, а Андрей направился в ближайший ломбард — невзрачное здание с потускневшей вывеской и пыльными окнами.

Он подошёл к стойке, высыпал содержимое мешочка — кольца, броши, подвески, всё — золото, рубины, изумруды.

— Это фамильные драгоценности, — сказал работник, прищурившись. — За это вы получите немало.

Андрей молча кивнул. Он не хотел говорить, не хотел объяснять. Он просто хотел уехать. Ему выдали тысячу фунтов — достаточно, чтобы купить билет на парусник и начать новую жизнь.

Но работник, опытный и наблюдательный, не мог не заметить: эти украшения — из коллекции семьи Лоуренс. А у них, как известно, не было сыновей. Он подошёл к телефону, набрал номер, и вскоре сообщил всё: кто принёс, как выглядел, где находится. Имя садовника — Андрея — всплыло мгновенно.

Поместье Лоуренс взорвалось от новостей.

Слуги бегали, охранники собирались, лошади были оседланы. Герцог Альберт узнал всё — и пришёл в ярость. Эстея сбежала. С садовником. С фамильными драгоценностями.

Охранники были отправлены в город, на пристань, в поисках беглецов.

На пристани Эстея сидела, глядя на воду.

Ветер развивал её волосы, солнце отражалось в волнах, а небо было таким ясным, будто ничего не случилось. Она ждала Андрея. Уже долго. Саквояж стоял рядом, а внутри — тревога.

Вода блестела, как зеркало, в котором отражались её мысли. Она представляла, как они сядут на парусник, как будут плыть вдоль побережья, как начнётся новая жизнь. Она не знала, что в городе уже началась охота.

Андрей, выйдя на продовольственную улочку, почувствовал неладное. Люди суетились, кто-то кричал, и вдруг он заметил — охранники. В форме семьи Лоуренс. Они искали кого-то. Он понял — их. Его и Эстею.

Паника охватила его. Он не мог вернуться. Если его поймают — казнят. Он знал это. А Эстею, возможно, просто запрут. Он принял решение — бежать. Один. В город. Скрыться. Спастись хотя бы так.

Эстея всё ещё сидела на пристани.

Ветер стал сильнее, волны — громче. Она чувствовала, что что-то не так. Где Андрей? Почему он так долго?

И вдруг — шаги. Тяжёлые, уверенные. Охранники. Она обернулась — и не успела ничего сказать. Её схватили за руки, подняли, как куклу, и потащили к карете.

— Отпустите! — кричала она. — Я не хочу! Я не вернусь!

Но её голос тонул в шуме ветра и команд. Её посадили в карету, закрыли дверь, и она понеслась обратно — в поместье, в клетку.

Эстея пыталась вырваться, но всё было тщетно. Она не понимала, где Андрей. Почему он не пришёл? Почему не спас?

— Он подумает, что я сбежала от него... — прошептала она, слёзы текли по щекам. — Он подумает, что я предала...

Карета мчалась по дороге, а солнце, что освещало их путь утром, теперь казалось насмешкой.

Карета остановилась у главного входа поместья, и прежде, чем колёса успели замереть, двери распахнулись. Эстею вытащили наружу — не как жену герцога, а как беглянку, как позор семьи. Мраморные ступени, по которым она когда-то ступала с лёгкостью, теперь казались ледяными, чужими. На вершине лестницы стояли трое: её мать, отец и герцог Альберт.

Отец был красен от гнева, его пальцы сжимались в кулаки, а голос дрожал от ярости.

— Ты опозорила нас, — прорычал он, не давая ей даже взглянуть в глаза. — Сбежала, как последняя служанка. С кем? С садовником? С крестьянином?

Мать стояла рядом, в дорогом платье, с жемчугом на шее, но в её взгляде не было ни боли, ни тревоги — только холодный расчёт.

— Где драгоценности, Эстея? — спросила она, будто речь шла о забытом платке. — Верни их.

Эстея не успела ответить. Герцог подошёл к ней, его шаги были размеренными, как у хищника. Он не сказал ни слова — просто поднял руку и ударил её по щеке. Звук пощёчины отозвался в тишине, как выстрел. Отец не вмешался. Мать даже не вздрогнула.

Она пошатнулась, но не упала. Только посмотрела на герцога — с болью, но без слёз. Он наклонился к ней, его голос был ледяным:

— Ты будешь наказана. С этого дня ты не выходишь из дома. Ни в сад, ни в часовню. Ни на балкон. За тобой будет охрана.

Комнаты стали тесными. Окна были заперты, двери — под замком. Даже в коридоре за ней следовали двое охранников, как тени. Сад, её убежище, её единственное место покоя — теперь был запретной территорией. Она не могла дышать. Не могла думать. Не могла мечтать.

Слуги перестали смотреть ей в глаза. Лекарь приходила по расписанию, проверяла пульс, молча записывала что-то в свои книги. Эстея чувствовала, как её тело становится чужим. Головокружение, слабость, тошнота. Она списывала это на стресс, на страх, на отчаяние. Но сегодня, когда она шла по коридору, всё потемнело — и она упала.

Очнулась она уже в своей комнате. Воздух был тяжёлым, но знакомым. Шторы были задернуты, свечи горели тускло. Рядом стояла лекарь — пожилая женщина с добрыми глазами и усталой улыбкой.

— Всё хорошо, дитя, — сказала она, поправляя подушку. — Ты просто переутомилась. Но есть и другая причина... Ты ждёшь ребёнка.

Эстея замерла. 

— Что?

— Ты беременна. Уже несколько недель. Это чудо, несмотря на всё, что ты пережила.

Шок был полным.

Она не знала, что чувствовать. Радость? Страх? Отчаяние?

Когда герцог узнал, он вошёл в комнату с выражением, которое можно было принять за улыбку — но в его глазах не было тепла.

— Я надеюсь, ты родишь мне наследника, — сказал он. — Теперь тебе нужен покой. И ещё больше охраны.

Он подошёл ближе, положил руку ей на живот — жест, который должен был быть нежным, но был полон власти. Эстея сжалась, но не отодвинулась. Она знала: любое сопротивление — будет наказано.

Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как стены сжимаются. Как воздух становится гуще. Как её жизнь превращается в ожидание — не свободы, а родов. И за ними — новая клетка.

Она думала о ребёнке. О том, каким он будет. О том, сможет ли она защитить его. О том, не станет ли он таким же, как его отец.

И где-то в глубине души — она всё ещё надеялась. Что Андрей жив. Что он ищет её. Что он не сдастся.

Она была ближе к свободе, чем когда-либо.

И теперь — дальше, чем могла себе представить.