Глава 5

Карета остановилась перед массивными железными воротами, за которыми возвышалось величественное, но мрачное поместье Грандфорд. Его каменные стены, покрытые влажным налётом от нескончаемых дождей, казались неподвижными стражами, охраняющими тайны этого дома. Крыша, украшенная узорными фронтонами, утопала в густой тени, а высокие окна смотрели на Эстею, словно холодные, безжизненные глаза.

Двор был тих. В саду, который, скорее, напоминал запущенный пустырь, росли спутанные кусты, их ветви гнулись под тяжестью вечернего дождя. Дорожки были облеплены грязью, трава пожухла, а редкие деревья стояли, будто остовы прошлого, заброшенные и забытые. Всё вокруг дышало сыростью и одиночеством.

Эстея выдохнула, прежде чем слуги поспешили к карете. Они склонили головы, аккуратно взяли её сумки и направились в дом, оставив её на мгновение в одиночестве. Дождь становился гуще, холодные капли скользили по её лицу, но она не двигалась. Внутри неё поселилась пустота.

Как только она пересекла порог поместья, её взгляд пробежал по интерьеру, и сердце сжалось ещё сильнее. Она ожидала увидеть роскошь, элегантность, свет... но вместо этого её встретили каменные своды и тёмное дерево. Высокие стены были покрыты тяжёлыми гобеленами с мрачными сценами, на которых охотники гнались за оленями, а в углах стояли массивные статуи рыцарей, их лица были суровыми, как сама атмосфера дома.

Канделябры отбрасывали слабые тени на пол, их свет был недостаточным, чтобы разогнать полумрак, заполнивший помещения. Пол был выложен крупными плитами холодного камня, и даже шаги слуг глухо отражались в тишине. Поместье казалось ей чужим, неуютным. Здесь не было тепла.

Она шла по коридорам, стараясь не встречаться взглядом с редкими слугами, что бесшумно, склонив головы, проходили мимо. Её привели в комнату, ту самую, где ей предстояло жить с герцогом.

Как только она переступила порог, её дыхание на миг замерло.

Комната была просторной, но не уютной. Высокие окна, завешанные тяжёлыми бархатными шторами, пропускали лишь слабый отсвет уличных фонарей. Кровать была массивной, с резными колоннами и тёмным покрывалом, а напротив неё стоял камин, в котором едва мерцало пламя.

И в этом полумраке, у окна, сидел герцог. Его поза была расслабленной, а пальцы лениво обхватывали бокал с коньяком. Он мельком взглянул на Эстею, затем, будто не проявляя особого интереса, сделал глоток.

Он поднялся, неспешно поставил бокал на резной столик и, не отрывая взгляда, подошёл к молодой девушке.

— Добро пожаловать, женушка, — протянул он с притворной сердечностью.

Он остановился вплотную и, прежде чем она успела что-либо сказать, шлёпнул её по ягодице ладонью. Звук был тихим, но выразительным.

Эстея вздрогнула, её губы на мгновение вытянулись неловкую улыбку.

— Уже поздно, — сказала она, отводя взгляд в сторону. — Думаю, мне стоит приготовиться ко сну.

Герцог не отступил. Он всё ещё смотрел на неё, как хищник, не спешащий к добыче — наслаждающийся моментом.

— Конечно, конечно.

Эстея уже направилась было к двери, скрытой за портьерой, но за её спиной раздался голос герцога — низкий, хрипловатый:

— Зачем таиться, женушка? Ты можешь переодеться здесь. Тебе нечего скрывать от собственного мужа.

Она замерла. Несколько секунд стояла, не оборачиваясь, как будто не расслышала. Но он продолжил уже мягче, почти нашёптывая:

— Неужели ты до сих пор стесняешься меня?

Её пальцы сжались в кулак. Ответ не пришёл — только короткий, сдержанный кивок головой. Она понимала: настаивать — значит вызвать раздражение. А оно грозило куда большим, чем неловкость.

— Как скажете, — проговорила она,

стараясь сохранить ровный голос.

Повернувшись к нему спиной, Эстея принялась расстёгивать платье. Пуговицы под её пальцами дрожали. Ткань мягко скользнула вниз по телу, обнажая бледную спину. Она взяла с комода тонкую ночную сорочку, но не успела надеть её.

Она почувствовала. Дыхание. Тяжёлое, липкое, как туман перед грозой. Оно было совсем рядом. Запах — кислый, резкий — ударил ей в лицо: пот, перегар, едкий дух застоявшегося табака. Глаза заслезились от этого смрада.

Сердце застучало в груди. Каждый вдох становился усилием.

— Ты хороша, — прошептал он где-то у самого уха, и она вздрогнула. Её руки сжались на сорочке, но она не двигалась. Она знала: каждый её жест может быть истолкован не так.

Эстея стояла, затаив дыхание, с обнажённой спиной перед мужчиной, которому принадлежала по праву, но не по воле. Она знала: бежать некуда. Всё, что ждало её — ночь, комната, и он.

Пальцы герцога легли ей на спину — сначала холодно, будто случайно, но затем уверенно, без сомнений. Эстея сжалась, будто от удара. Внутренне она кричала, но на деле, не издавала ни звука. Её тело предало её — оно застыло в оцепенении, как у животного, загнанного в угол.

Он не торопился. Его касания становились всё более навязчивыми, словно он смаковал каждую деталь, каждый жест, каждый её вздох страха. Она пыталась отстраниться, но знала — он только разозлится.

— Ну же, — прошептал он, дыхание обжигающе близко. — Не будь такой холодной. Ты теперь моя.

Она ощущала, как её прижимают к кровати. Резкое движение — и её ноги остаются стоять на полу, а тело оказывается повёрнуто, придавлено тяжестью. Боль пронзила спину, но крик застрял где-то внутри — такой сильный, что не смог вырваться.

Слёзы текли по её лицу — горячие, безмолвные. Она не боролась. Она знала: бесполезно. Любое сопротивление станет оправданием для нового унижения. Герцог смеялся, будто происходящее — сцена из дешёвой пьесы, в которой он — главный герой.

И каждый его смех резал, будто нож. Он не видел в ней человека. Только свою собственность.

Матрас заскрипел под тяжестью движений. Эстея ощущала, как её тело подчиняют чужой воле — грубо, без нежности, без уважения. Каждый жест герцога был лишён любви: в них было только право, только сила. Он владел ею не как женщиной, а как трофеем, как частью замка, как вещью.

Она чувствовала резкую боль — и в теле, и где-то глубже, в душе, которая в этот момент словно отделилась, смотрела со стороны. Стыд, отвращение, страх — всё смешалось в один темный, невыносимый вихрь. Слёзы катились по её щекам, бессильные, как и она сама.

— Красивая, когда страдаешь, — выдохнул он, и это было хуже удара.

Она не ответила. Не закричала. Только дышала — глухо, тяжело, в отчаянной попытке сохранить в себе хоть искру живого.

Он ушёл, как и пришёл — без слов, без сожаления. Просто откинулся на подушки, тяжело задышав, и вскоре уснул, разметавшись поперёк кровати. А Эстея осталась. Лежала на краю, закутавшись в простыню, глядя в холодную, пустую стену.

Она не плакала — не сразу. Слёзы пришли позже, будто её сердце сначала отвергало их, не желая признавать боль. Её пальцы сжимали край ткани, как будто в этой хватке была хоть какая-то защита. «За что?» — думала она. — «Чем я заслужила это?» Ответа не было.

Утром солнце пыталось пробиться сквозь туман, но всё ещё накрапывал дождь. В комнате было тихо, и впервые за долгое время — пусто. Эстея приподнялась и сразу заметила: герцога рядом не было.

Она накинула халат и, обутая наспех, позвала служанку.

— Где он? — спросила она тихо, почти не надеясь.

Служанка опустила глаза.

— Герцог уехал к своим знакомым, миледи. Вернётся к вечеру.

Это известие не принесло ей свободы, но всё же стало глотком воздуха. Она не позволила себе улыбнуться — даже мысленно. Лишь выдохнула, коротко.

— Подайте завтрак в малый зал, — сказала она ровно. — Я пройдусь немного.

Зал для завтрака был светлым, несмотря на пасмурную погоду. За высокими окнами всё ещё шёл дождь — медленно, тягуче. Эстея сидела одна за длинным столом, почти не притронувшись к еде. Всё казалось чужим: еда, стены, даже собственное тело. Лишь чашка с горячим чаем согревала руки, будто намекая, что она ещё существует.

После еды она накинула плащ и, несмотря на погоду, отправилась в церковь.

Каменная постройка стояла в глубине леса, укрытая елями. Внутри пахло ладаном и пылью. Она села на скамью, склонила голову и позволила себе говорить — без слов, мысленно, отчаянно, как умеют только те, кто больше не может вынести тишины.

— Господи... — думала она. — Если ты слышишь... Сделай так, чтобы он исчез. Или дай мне силы исчезнуть самой.

Так прошло пару месяцев.

Каждый день был похож на предыдущий. Дождь шёл почти без перерыва — точно отражая её внутреннюю бурю. Она начинала верить, что солнца здесь не бывает вовсе.

Герцог возвращался — и снова превращал её дни в тень. Он был вежлив перед прислугой, даже ласков — но когда они оставались одни, исчезало всё человеческое в его голосе и взгляде. Он следил за ней, как за птицей в клетке. Запрещал выходить за пределы поместья, сам выбирал, когда она может ходить в церковь.

— Зачем тебе Бог? — усмехался он. — Ты ведь уже принадлежишь мне.

И только в эти редкие моменты в церкви она чувствовала себя живой. Там, среди свечей и каменных стен, её душа ещё сопротивлялась.

День выдался пасмурным, и в тяжелом небе стелились низкие облака. Эстея сидела в библиотеке, едва касаясь пальцами страниц книги, которую даже не читала. Тишину нарушил звук подъехавшей кареты. Через несколько минут дверь в холл распахнулась — на пороге стояли её родители.

— Эстея! — громко, почти с надрывом, воскликнула мать, шагая к ней. — Как ты могла?! Все фамильные драгоценности исчезли! Это ты их взяла!

— Что?.. — Эстея даже не успела встать, лицо её побледнело. — Матушка , о чём вы говорите?

— Не притворяйся! — голос матери звенел. — Они были в шкатулке в нашей комнате. После твоего отъезда — пропали. Только ты знала, где они лежат!

В этот момент Эстея вспомнила — украшения так и остались у Андрея.  Холодок пробежал по спине, но она тут же овладела собой.

— Я клянусь... я даже не заходила в вашу комнату, — тихо произнесла она, глядя матери в глаза. — Я ничего не брала. Не трогала. Матушка, поверьте мне.

Отец подошёл ближе и положил руку на плечо жены.

— Тихо, Агата. Может, это просто ошибка. Мы не будем устраивать скандал. Драгоценности могли быть... куда-то убраны.

Мать всё ещё дышала тяжело, но смолкла. Эстея, воспользовавшись неожиданной паузой, робко спросила:

— Отец... можно я вернусь с вами ненадолго? Домой. Я... так давно там не была.

Отец взглянул на неё. В его глазах было то, что она так давно не видела — тепло. Он кивнул.

— Я поговорю с герцогом.

Разговор состоялся в кабинете. Герцог, как всегда, стоял у окна, попивая крепкий алкоголь.

— Вы хотите забрать её к себе? — скептически переспросил он, глядя на отца Эстеи.

— На несколько часов. Ничего больше. Семейный визит. После обвинений... ей будет полезно увидеть родной дом. — Голос отца был твёрд.

Герцог молчал с минуту, затем отхлебнул глоток и, не поворачиваясь, бросил:

— Пусть едет. Но вечером она должна быть здесь. Без опозданий.

Эстея едва дождалась окончания формальностей. Когда ей сообщили, что она может отправиться домой, она прижала ладони к груди и прошептала:

— Спасибо, Господи.

Покинув стены чужого, холодного замка, она, не оглядываясь, шагнула через порог.

Эстея шла к карете с выражением на лице, полным радости и нетерпения. Далеко позади остался мрачный герцогский замок, и теперь её ожидала свобода. Её сердце билось быстрее при мысли о встрече с Андреем, о том, как она снова увидит родной дом, свой любимый сад, тот уголок, который всегда дарил ей покой и умиротворение.

Карета неслась по лесным дорогам, проезжая мимо зелёных полей и старинных поместьев, замков с высокими башнями.

Когда карета наконец подъехала к родительскому дому, Эстея вдохнула воздух полной грудью, наслаждаясь запахом свежей травы и земли. Это был её рай. Вдобавок, запах родных мест — дерева, старых стен и цветов — возвращал её в детство, в те дни, когда она была по-настоящему счастлива.

Она обернулась к родителям, улыбаясь.

— Я прогуляюсь по окрестностям, — сказала она. — Вы не возражаете?

— Хорошо, но не долго. — ответила мать, а отец кивнул, улыбаясь.

Эстея с радостью поспешила в сад, надеясь найти Андрея. Но сад оказался пуст, и несмотря на все усилия, она не могла его найти. Тогда она решила побежать в рабочую деревню, где её всегда радостно встречали.

Там она встретила Антонио, друга Андрея. Он заметил её и вежливо поздоровался:

— Здравствуйте, Леди! Чем могу помочь?

— Я ищу Андрея, — ответила она с волнением в голосе. — Не знаете, где он?

— Он у себя, — ответил Антонио, указав пальцем в сторону небольшого дома. — Идите туда, он будет рад вас увидеть.

Эстея поспешила к нему, и, зайдя в дом, она сразу заметила Андрея, сидящего в кресле с перевязанной рукой. На его марле была кровь, и он выглядел не так, как обычно — словно тень того, кем он был раньше.

— Андрей! — воскликнула она, подлетая к нему. — Что с твоей рукой? Это больно?

Андрей попытался улыбнуться, но боль в его взгляде была слишком заметна. Он ответил с лёгким укором в голосе:

— Ничего, просто подрезал кусты и случайно порезался ножницами. — Его взгляд стал мягким, когда он посмотрел на девушку.

— Эстея, дорогая моя... Я так скучал по тебе.

Эстея не смогла сдержать своих чувств и, уткнувшись в его грудь, тихо произнесла:

— Я тоже скучала, Андрей.

Они стояли в молчании несколько секунд, наслаждаясь моментом. Но потом девушка сменила выражение лица, и на её губах появилась грусть.

— Андрей, там, у герцога... мне так плохо, — сказала она тихо, глядя в его глаза. — Он не уважает меня. Он позволяет себе меня бить, и самое ужасное происходит ночью...

Андрей взял её за руку и наклонился, глядя в её глаза с сильным беспокойством:

— Я убью его, Эстея. Он не имеет права обращаться с тобой так!

Эстея чуть рассмеялась, но в её голосе была горечь:

— Ты не сможешь, Андрей. Он убьёт тебя первым, если ты попробуешь войти на территорию его поместья.

— Герцог... он совсем не такой, каким кажется, — тихо начала она.

— Он не заботится обо мне. Он опекает, да... но не из любви. Больше как над собственностью. Иногда он бывает резким. Жестким. Мне страшно рядом с ним.

Андрей взял её за руку, глядя с тревогой в глазах.

Он не ответил — просто притянул её к себе и поцеловал. Его губы были горячими, а прикосновение — наполненным тоской и надеждой.

— Я люблю тебя, Эстея. И мне плевать на герцога, титулы и приличия. Ты всё равно останешься моей женой.

Андрей поцеловал её шею, проводил пальцами по спине, и дыхание её стало прерывистым. Он нежно поднял её, будто хрупкую фарфоровую статуэтку, и усадил на кровать, медленно наклоняясь к ней. В его глазах горело желание, но не грубое, а оберегающее.

Эстея на миг поддалась, но затем отстранилась, тяжело дыша.

— Андрей... — её голос дрожал. — Я не могу... Всё болит. Физически. Эмоционально. Пойми, пожалуйста.

Он замер, а затем чуть отстранился, уважая её границы.

— Прости. Я не хотел торопить. Просто... я так сильно тебя люблю, что теряю голову, когда ты рядом.

В его взгляде отразилась печаль, смешанная с пониманием.

В этот момент в дверь раздался осторожный стук, и почти сразу она распахнулась. На пороге стоял Антонио.

— Прошу прощения за беспокойство, — вежливо поклонился он. — Ваши родители ищут вас.

— Спасибо, Антонио.

Эстея быстро наклонилась, коснулась губами щеки Андрея, задержалась взглядом и выскользнула за дверь.

Стол был накрыт изысканно, свечи мерцали, отбрасывая мягкий свет на резные деревянные панели стен. Воздух был наполнен ароматами жареного мяса, свежего хлеба и терпкого вина. Все собравшиеся произнесли молитву, прежде чем приступить к трапезе.

Леди Агата сложила руки на коленях, взгляд её был уверенным, и, когда разговоры стихли, она произнесла:

— Скоро в нашей семье появится наследник. Я жду ребёнка.

Эстея замерла, её взгляд метнулся к матери, затем к отцу. Граф Альфред опешил, но через мгновение его лицо озарилось надеждой.

— Дорогая, это замечательно, — произнёс он, улыбаясь. — Я всегда мечтал о наследнике...

Его голос дрогнул от волнения. Он любил своих дочерей, но надежда на сына жила в нём с тех пор, как он вступил в брак. А теперь у него снова появился шанс.

Трапеза длилась недолго, разговоры текли спокойно, но Эстея почти не слышала их. Её мысли блуждали далеко, за пределами этого зала, этой семьи, этой судьбы.

Внезапно перед домом остановилась карета. Дождь лёгкой пеленой покрывал улицу, был слышен приглушённый перестук копыт. Кучер, мужчина в тёмном плаще, быстро приблизился к ней.

— Леди Эстея, — сказал он почтительно. — Герцог приказал забрать вас и вернуть в поместье.

Эстея почувствовала, как её дыхание стало медленнее. Она взглянула на родителей — они выглядели спокойно, словно всё происходило так, как должно было быть. Она не хотела уезжать, но понимала, что выхода у неё нет.

Она аккуратно закончила трапезу, поблагодарила родителей, а затем направилась к карете. В этот момент служанка, проходя мимо, незаметно вложила ей в ладонь сложенную бумажку.

Эстея с удивлением взглянула на неё, но не раскрыла записку сразу. Поднявшись в карету, она устроилась на сиденье и только тогда осторожно развернула её.

На пожелтевшем от времени листке были написаны слова:

*"Моя Леди, я буду ждать тебя в полночь у старого дуба. Андрей."*

Её сердце забилось быстрее. Она расплавилась в улыбке, крепче сжав бумажку. Но в мыслях всё ещё оставался вопрос — «как Андрей узнал о дубе? Как он собирается туда попасть?»

Карета покачивалась на ухабистой дороге, а Эстея смотрела в окно, вновь ощущая проблеск надежды.

Когда они прибыли в поместье, Эстея вышла из кареты, выпрямила плечи и с высоко поднятой головой направилась внутрь.

Когда Эстея вошла во двор, она краем глаза заметила дуб за воротами. Он стоял одинокий, крепкий, его ветви тянулись к небу, будто молча наблюдая за происходящим. Она задержала взгляд на нём всего на мгновение, прежде чем шагнуть дальше.

Служанки встретили её молчаливыми поклонами. Эстея остановилась, её взгляд пробежал по ним. Их лица были спокойны, но в глазах мелькало нечто скрытое — осторожность, покорность.

Одна из них, робко подняв голову, произнесла:

— Чего-то желаете, герцогиня?

Эстея оторвалась от мыслей, мягко кивнула:

— Мне хотелось бы сладкого.

Служанка сделала короткий поклон, а Эстея медленно направилась в свою комнату.

Проходя по коридору, она вдруг заметила дверь, которую раньше не замечала. Её взгляд задержался на ней, и что-то внутри подталкнуло к действию.

Она аккуратно открыла её.

Внутри было темно. Запах пыли и старого дерева заполнил пространство. Паутина покрывала углы, а в дальнем конце комнаты лежали забытые вещи — ящики, покрытые тканью сундуки и сломанные предметы мебели.

Её взгляд зацепился за старый мольберт. Он был покрыт слоем пыли, но ещё хранил следы работы. Рядом валялись холсты, некоторые повреждённые временем. В глубине она нашла краски — засохшие, но ещё пригодные.

Она осторожно подняла мольберт и вынесла его в комнату, затем подготовила холст. Её пальцы пробежались по гладкой поверхности бумаги, словно она чувствовала его душу.

Она начала рисовать.

Сначала очертания — лёгкие, тонкие линии. Лицо Бога, благородное и величественное, медленно проявлялось на холсте. Её движения были точными, уверенными. Свет и тень ложились на лицо так, что оно обретало форму, почти живую. Она прорабатывала каждую деталь — мягкие складки одежды, спокойное выражение, лучи света, падающие на лоб.

Она терялась в этом процессе, пока вдруг не услышала шаги.

Дверь распахнулась, и голос разрезал тишину:

— Что ты делаешь? — произнёс герцог, его тон был холодным, с ноткой раздражения.

Эстея лишь взглянула на него, её пальцы продолжали держать кисть.

— Я люблю рисовать, — сказала она спокойно.

Герцог приблизился, его глаза сузились.

Герцог посмотрел на картину, его брови приподнялись. Через мгновение он скрестил руки на груди.

— Что за чушь ты рисуешь? — сказал он резко. — Рисуй меня. Мой портрет.

Эстея застыла. Её взгляд вспыхнул удивлением.

— Как я могу рисовать вас? — спросила она, голос её был твёрдым. — Это богохульство.

Герцог нахмурился, его выражение лица сменилось на раздражённое.

— Я приказываю тебе! — его голос зазвучал громче, в нём чувствовалась властность.

Эстее стало трудно дышать. Она почувствовала, как внутри неё поднимается возмущение.

— Нет! — сказала она резко. — Я не буду этого делать. Почему вы со мной так разговариваете? Я ваша жена!

Я герцогиня, а не ваша служанка!

Наступила гробовая тишина.

Герцог подошёл вплотную. В его глазах горел огонь злобы. И прежде чем она успела увернуться, его рука резко взметнулась в воздух и с силой опустилась ей по щеке.

Эстея вскрикнула и пошатнулась. На щеке быстро выступил багровый след. Она не заплакала — только смотрела на него с потрясением и болью.

Герцог ничего не сказал. Молча развернулся, не взглянув на неё больше ни разу, и вышел, захлопнув за собой дверь.

Эстея осталась одна, дрожащая от шока, с кистью всё ещё в руке. Слеза скатилась по щеке и упала на холст, размазав свет.