Глава 8

На следующий день легче не стало. Мрак, поселившийся в доме, не рассеивался ни светом, ни временем. Воздух был тяжёлым, как перед грозой, и даже тишина казалась неестественной — не покоем, а ожиданием чего-то страшного.

Эстея долго ходила по коридорам, прежде чем решилась. Она остановилась перед дверью отцовского кабинета, вдохнула, постучала и вошла.

Граф Альфред сидел в кресле, как и вчера, с бокалом виски в руке. Его лицо было осунувшимся, взгляд — пустым. Но он больше не кричал. Он просто смотрел в одну точку, будто пытался разглядеть в ней смысл жизни.

— Отец... — тихо произнесла Эстея, — как вы?

Он медленно повернул голову, посмотрел на неё, но ничего не сказал.

Эстея подошла ближе, опустилась на колени рядом с креслом и осторожно положила ладонь на его руку.

— Я понимаю, вам больно. Мне тоже. Но, может быть, нам стоит жить дальше? Принять это. Жизнь несправедлива, но вы должны быть сильным. Хотя бы ради наследника. Вы же так мечтали о нём...

Граф сделал большой глоток, и в его глазах вспыхнуло что-то — не боль, а словно ярость.

— Это не мой ребёнок, — сказал он, глухо. — Я уверен в этом.

Эстея замерла.

— Почему? Из-за его цвета глаз?

Он резко поставил бокал на стол, и стекло звякнуло.

— Эстея, я знаю больше, чем ты. — Его голос стал грубым, почти отталкивающим. — Оставь меня. Сейчас.

Она медленно поднялась, не говоря ни слова, и вышла, чувствуя, как внутри всё переворачивается.  Неужели матушка... изменила ему? Это ведь грех. Она бы не позволила себе такого. Она была благородной, набожной...

Но образ младенца — карие глаза, темные волосы, черты, не похожие на графа — всё сильнее подтачивал её веру.

Сегодня должно было состояться погребение Леди Агаты. Весь дом был погружён в траур. Занавеси опущены, свечи горели с утра, слуги ходили молча, в чёрном, с потухшими лицами.

Эстея зашла в свою комнату. На кровати лежало траурное платье, приготовленное служанками. Она подошла и провела пальцами по ткани.

Платье было из плотного чёрного атласа, с высоким воротом, украшенным тонким кружевом цвета угля. Рукава — длинные, с узкими манжетами, застёгнутыми на жемчужные пуговицы. На груди — вышитый чёрной нитью узор в виде виноградной лозы, символ скорби и памяти. К платью прилагалась вуаль — лёгкая, как паутина, но закрывающая лицо полностью, оставляя лишь глаза.

Эстея медленно надела его, чувствуя, как ткань ложится на тело, как будто обнимает её — не с нежностью, а с холодом. Она посмотрела на себя в зеркало. Отражение было чужим. Женщина в чёрном, с потухшим взглядом, с лицом, которое уже не знало улыбки.

— Мама... — прошептала она, — за что?

Отец ждал у входа, в чёрном сюртуке, с потухшим взглядом. Он не сказал ни слова, лишь кивнул, и они вместе направились к карете. Слуги расступились, как тени, не осмеливаясь смотреть им в глаза.

Дорога к аббатству была короткой, но казалась бесконечной. Небо было затянуто серыми облаками, и редкие капли дождя падали на стекло, как слёзы, которые никто не решался пролить. Земля была влажной, воздух — тяжёлым, и даже птицы молчали. Всё вокруг будто знало, что сегодня хоронят не просто женщину, а часть света, часть тепла, часть истины.

В карете царила тишина. Граф смотрел в окно, пальцы его сжимали трость, как будто она могла удержать его от падения. Эстея сидела напротив, руки на коленях, взгляд — в пустоту. Она не думала. Она просто была.

У ворот аббатства их уже ждали. Толпа была внушительной — герцоги и герцогини, графы и графини, лорды, дамы, священники, даже представители королевского двора. Все в чёрном, все с лицами, на которых скорбь была больше формальностью, чем болью. Эстея увидела своих сестёр — с заплаканными глазами. Она подошла, обняла их, но не сказала ни слова.

Колокольный звон начал звучать, глухо, как будто из-под земли. Над кладбищем стоял густой туман, и звуки терялись в молчании деревьев, чьи ветви были неподвижны, как будто сама природа затаила дыхание.

Гроб вынесли из кареты. Он был покрыт бархатом, украшен серебряным крестом. Эстея шла за ним, не чувствуя земли под ногами. Её платье было чёрным, как ночь, но лицо — бледным, почти прозрачным. Она не видела тело матери — так было велено, «дабы не травмировать душу». Но в последний момент, когда крышку гроба приоткрыли для прощания, она подошла, ведомая не разумом, а чем-то более древним — интуицией, страхом, памятью.

Лицо матери было безмятежным, но неестественно гладким, как будто кто-то старательно стирал с него следы страдания. И всё же — под кружевным воротником, едва заметно, как тень на снегу, Эстея увидела тонкую, багровую линию, пересекавшую шею. Сине-красные следы, как от удушья, проступали, несмотря на пудру, несмотря на ткань.

След, который не должен был быть. След, который не оставляют роды.

Эстея не закричала. Не заплакала. Только отступила на шаг, и в её взгляде впервые появилась трещина — не боли, а сомнения. Она смотрела на мать, как на загадку, которую никто не хотел разгадать. И в этот момент она поняла: правда не умерла. Она просто была похоронена.

Когда все закончилось граф, Эстея, сестры направились к карете.

Вскоре она тронулась, и никто не произнёс ни слова. Граф сидел напротив, с каменным лицом, взгляд его был устремлён в окно, как будто он пытался убежать от самого себя. Луиза и Клавдия — старшие сёстры Эстеи — сидели рядом, вуали скрывали их заплаканные лица, но по дрожащим плечам было видно: они сломлены.

Эстея молчала. Она не могла говорить. Слова казались ей предательством, а молчание — единственным способом сохранить то, что ещё не разрушено. Внутри неё всё кричало, но снаружи — тишина. Она думала о матери. О следе на шее. О том, что никто не заметил — или не захотел заметить.

По возвращении домой Эстея не пошла в комнату. Она не могла. Ноги сами привели её к церкви, стоящей среди старых лип и каменных дорожек. Церковь была пустой, тихой, как будто ждала её.

Она вошла, сняла перчатки, опустилась на колени перед алтарём. Свечи горели, и их пламя дрожало, как её сердце. Она не молилась — она смотрела на распятие, на лицо Христа, и думала: «Если Бог есть, почему Он молчит?»

Она провела рукой по холодному камню, закрыла глаза. Внутри — пустота. Ни слёз, ни слов. Только боль.

Когда она уже собиралась уходить, в дверях появилась женщина. Лицо её было знакомым, но Эстея не сразу поняла, откуда. И вдруг — вспышка памяти. Она была в доме той ночью. В ту самую ночь.

Эстея подошла, голос её был тихим, но твёрдым:

— Прошу прощения... вы были у нас в поместье, когда... Когда всё произошло. Расскажите, что случилось?

Женщина вздрогнула. Лицо её было заплаканным, глаза — тусклыми, как пепел. Она опустила голову, долго молчала, потом сказала:

— Простите, миледи... я не знаю, как сказать. Но... единственное, что вам нужно знать...

Она тяжело вздохнула, качая головой, и почти шепотом произнесла:

— Не роды убили её.

Холод пробежал по спине Эстеи.

— Скажите... она сама сделала это? — спросила она, голос её дрогнул. — Я... я видела след у неё на шее...

Женщина подняла голову. В её глазах была скорбь, такая глубокая, что казалось — она несёт её всю жизнь.

— Ваш отец... он сделал это с ней. Сразу после того, как она подарила ему наследника. Я зашла в комнату... он... он душил её. Я вошла слишком тихо. Меня не увидели. Меня накрыл страх, и я... я убежала. А потом... потом её нашли повешенной.

Эстея отступила на шаг. Мир вокруг начал вращаться. Воздух стал тяжёлым, как вода. Она не могла дышать.

«Отец... мой отец... убил её? Подстроил всё так, чтобы это выглядело как самоубийство?»

— Но... почему тогда говорят, что она умерла при родах? — прошептала она.

Женщина отвела взгляд.

— Он приказал всем говорить так. Чтобы никто не знал. Чтобы имя её осталось чистым. Чтобы никто не заподозрил.

Эстея стояла, как камень. Она не плакала. Она не кричала. Она просто смотрела — в пустоту, в себя, в прошлое.

— Спасибо... — сказала она, и голос её был чужим.

Она вышла из церкви. Мир перевернулся. Всё, что она знала — ложь. Всё, во что верила — разрушено. Отец, единственный, кто остался... оказался чужим. Убийцей. Монстром.

Теперь даже дом герцога, с его холодом и жестокостью, казался ей более безопаснее, чем дом, где живёт человек, способный убить ту, кого называл женой.

Эстея шла по дорожке, и каждый шаг был как удар сердца. Она больше не была дочерью графа. Она была женщиной, которая знает правду. И эта правда — её проклятие.

Эстея не хотела здесь оставаться ни минуты дольше. Дом, некогда родной, стал чужим, как будто стены его знали слишком много и молчали слишком громко. Она попросила слуг связаться с герцогом — пусть пришлёт карету. Ей нужно было уехать. Быстро. Без прощаний.

Собирая вещи, она впервые осознала: когда-то она бежала из дома герцога, чтобы оказаться здесь. А теперь — бежит отсюда. Всё перевернулось. Всё разрушилось. Осталась только она — и ребёнок, которого она носила под сердцем. Она гладила живот, как будто обещала ему: «Я никогда не отдам тебя. Никому. Ни за что.»

Когда сообщили, что карета прибыла, она не попрощалась ни с отцом, ни с сёстрами. Просто вышла. Тихо. Решительно.

Она прошла через сад — последний раз. Здесь прошло её детство. Здесь она смеялась, плакала, мечтала. Теперь — только тени.

Цветы, некогда яркие, стояли с опущенными бутонами, будто скорбели. Миндальное дерево сбрасывало листья, и каждый из них падал, как воспоминание.

Она остановилась у лавки, где когда-то сидела с матерью. Вспомнила, как та учила её читать псалмы, как объясняла, что вера — это не страх, а свет. Как держала её за руку, когда Эстея боялась грозы. Как говорила: «Бог не всегда отвечает словами. Иногда — тишиной.»

Слёзы выступили на глазах. Она вытерла их рукой, не позволяя себе расплакаться. «Ты ушла, матушка. А я осталась. Но я не знаю, как жить.»

Она подошла к карете, села, и та тронулась. Колёса скрипели по влажной дороге, и мир за окном был серым, как траурная лента. Небо низкое, облака тяжёлые, ветер — холодный, как чужой взгляд.

Поля были пусты, деревья — голые, и даже птицы не пели. Всё вокруг казалось скорбным, как будто сама природа знала, что Эстея потеряла не просто мать — потеряла веру, опору, дом.

По приезду в поместье герцога её встречали слуги. Они склоняли головы, произносили соболезнования, но Эстея ничего не отвечала. Проходила мимо, как тень, как призрак.

На лестнице она столкнулась с герцогом. Он смотрел на неё с той самой мерзкой ухмылкой, в которой не было ни сочувствия, ни уважения — только удовлетворение. Он видел, что она сломлена. И это радовало его.

Эстея не сказала ни слова. Не остановилась. Не взглянула. Просто прошла мимо.

В комнате она заперла дверь, села напротив окна. Снаружи — всё то же серое небо, всё та же тишина. Она не хотела ничего. Ни еды, ни слов, ни света.

«Я хочу забыть. Или вернуться. Или уйти. Как матушка. Просто уйти.»

Она сидела долго. И только ребёнок, тихо шевелившийся внутри, напоминал ей: она ещё жива.

Капли дождя стучали в оконное стекло, как удары сердца — неравномерные, тревожные. Эстея сидела неподвижно, взгляд её был устремлён в серую даль, но мысли метались, как птицы в клетке. Воздух вдруг стал вязким, тяжёлым, будто сама комната сжалась вокруг неё. Она встала, чтобы лечь, но ноги подкосились. Всё начало мутнеть, как будто мир погружался в воду. Она попыталась ухватиться за край стола — пальцы скользнули, и наступила темнота.

А потом — свет. Резкий, ослепительный. Даже слишком. Эстея стояла в саду родительского поместья, но всё было странно: цветы — ярче, чем в жизни, трава — слишком зелёная, воздух — сладкий, как мёд. Запах жасмина витал повсюду, как в детстве, когда она бегала босиком по дорожкам, смеясь.

Вдали — силуэт женщины в белом. Она приближалась, и с каждым шагом Эстея чувствовала, как сердце сжимается.

Это была мать. Леди Агата.

Она была одета в длинное платье цвета слоновой кости, с высоким воротом и тонкой вышивкой по краю. Ткань струилась, как вода, а на плечах лежала лёгкая накидка из прозрачного тюля. Волосы — собраны в строгий узел, как она носила при жизни, но лицо — мягкое, почти сияющее. Только глаза — печальные, глубокие, как озеро в пасмурный день.

Мать улыбнулась, но в её улыбке была боль.

— Ты пришла, моя девочка. Я ждала тебя.

Эстея хотела ответить, но голос не выходил. Мать коснулась её лица — прикосновение было лёгким, как ветер, как молитва.

— Ты узнала. Я знала, что ты узнаешь. Но ты сильнее, чем думаешь.

Эстея прошептала:

— Почему ты не сказала? Почему ты ушла?

Мать смотрела на неё с болью, но без упрёка.

— Я пыталась. Я оставила знаки. Но страх — он сильнее слов. Я не могла защитить тебя тогда. Но ты можешь защитить себя теперь.

Она взяла Эстею за руку — тепло, уверенно.

— Ты не одна. Даже если всё вокруг — ложь. Истина живёт в тебе. И ты должна идти дальше. Не ради мести. Ради себя.

И в этот момент — свет начал гаснуть. Сад растворился, запах жасмина исчез, и Эстея проснулась.

Пот выступил на лбу, дыхание было рваным, сердце стучало, как барабан. Она лежала на кровати, а рядом — повитуха, с добрым, усталым лицом.

— Всё в порядке, миледи, — сказала она мягко. — Это реакция на шок. Вам нужен покой. Всё будет хорошо — и с вами, и с ребёнком.

Эстея не ответила. У неё не было сил. Она лишь закрыла глаза, и впервые за долгое время погрузилась в сон — спокойный, долгожданный, как объятие. Сон, в котором она так нуждалась.