Глава 3 семейные проблемы

19.08.2012

В моей жизни пугающе мало событий: дом, колледж… а что ещё? Кажется, больше ничего и нет. Я впервые за последние три года решил завести дневник. Просто сесть и выплеснуть всё это на бумагу, пока оно не прожгло меня изнутри. За это время хорошего почти не случалось. Было много событий, но большинство из них — плохие, гнилые, тяжёлые. И всё это тянулось так медленно, будто я живу не в городе, а внутри часового механизма, забитого песком и ржавчиной.

Когда я открываю дверь нашей квартиры, я первым делом вдыхаю этот запах. Он несмываемый, он въелся в сами стены. Смесь старой, сто раз разогретой еды, дешевых сигарет и чего-то едкого, кислого — так пахнет безысходность, когда у неё нет выхода через вентиляцию. В прихожей всегда темно. Лампочка над головой мигает в предсмертной агонии, она словно тоже устала здесь висеть и смотреть на всё это дерьмо каждый день.

Мое единственное «приключение» в этой жизни — это мой папа. Человек-балласт. Алкоголик, который бьёт маму. А мама — контролёр. Она пытается управлять каждым нашим вздохом, каждым шагом в этой семье. Каждый мой день словно расписан по линейке, и эта линейка бьёт по рукам при любой ошибке. Невозможно так жить, когда ты под микроскопом.

Папа почти ничего не делает. Он просто существует. Почти весь день он лежит на продавленной кровати, смотрит в одну точку на потолке, иногда что-то бормочет под нос, но чаще — просто присутствует. В моей жизни его как личности почти нет. Есть только это присутствие, которое давит на плечи. Когда он в комнате, воздух становится густым и липким, как кисель. Тяжело дышать, лёгкие будто забиваются ватой. Ты постоянно на взводе, постоянно ждёшь, когда этот «балласт» рванет и разнесёт всё вокруг. Его храп или это вечное пьяное бормотание — это тиканье бомбы. Рядом с ним время замирает, превращаясь в бесконечное ожидание удара.

Мама пытается держать всё под железным контролем. Она оберегает меня от папы, из кожи вон лезет, чтобы я не стал таким же ничтожеством, как он. Но её контроль — это тяжёлая цепь. Каждый мой шаг под пристальным, подозрительным наблюдением.— Ты где был?— Почему пришёл на пять минут позже?— Что у тебя в рюкзаке?Эти вопросы не про заботу. Они про страх. Она смотрит на меня и ищет во мне ЕГО черты. Она боится увидеть во мне своего мужа, своего мучителя, и этот её взгляд выжигает во мне всё живое, превращая в тень.

Примерно когда мне было одиннадцать, папа начал пить по-настоящему, без тормозов. Я видел, как он бил маму. Для ребёнка это было невыносимо, это ломало мозг. Я помню, как психика постепенно давала трещины, как улыбка в нашей семье становилась редкостью, а потом и вовсе исчезла. Я с трудом мог смеяться, я забыл, как это — просто радоваться чему-то простому.

Мама делала вид, что ничего не происходит. Она надевала маску. Но я видел всё. Я чувствовал каждую трещину в её голосе, каждую тень её страха. Она замазывала синяки слоями пудры, а я смотрел на эту белую пыль на её лице и понимал — это ложь. Самая страшная, самая гнилая ложь в мире. Иногда мне кажется, что именно из-за этой фальши мне сейчас так тяжело общаться с людьми. Я будто навсегда потерял веру в то, что люди могут быть искренними.

До десяти лет я ходил в розовых очках. Жил в мире своих иллюзий, мультиков и выдумок, не видя опасности, которая дышала в затылок. Но один момент я не забуду никогда. Папа снова был в угаре. В тот момент время тянулось мучительно медленно, как патока. Я, мелкий пацан, пытался защитить маму, встал между ними. Он ударил меня в голову. Сильно. Я помню только вспышку и холод линолеума под щекой. И этот металлический, соленый вкус крови во рту. С тех пор я его ненавижу. Он для меня — балласт, абсолютно чужой, опасный человек.

А мама… она продолжает контролировать меня. Я понимаю, что она делает это из-за дикого страха за моё будущее. Из-за него. Она хочет, чтобы я не повторил его путь. Но иногда мне кажется, что её забота — это ещё одна клетка. Стены в ней обиты чем-то мягким, чтобы ты не расшибся, но воздуха внутри нет, и ты всё равно задыхаешься.

Я был опорой для младшей сестры. Даже когда в коридоре происходил ад. Ей тогда было всего пять лет. Пять лет — а она уже знала, что такое тихие слёзы. Я оберегал её как мог, закрывал собой, чтобы она не видела эти сцены, чтобы её психика не пошатнулась так же страшно, как моя. В такие моменты секунды превращались в часы.

Сейчас я просто ненавижу свою жизнь. Я хочу поскорее найти работу, любую, заработать копейки и съехать из этого чертова дома — здесь невозможно дышать. Но найти даже подработку — это квест. Я смотрю на объявления, и везде «нужен опыт», «нужна коммуникабельность». А какая у меня коммуникабельность, если я от стресса в лифте этажи путаю? Если я людей боюсь, потому что жду от них только удара?

У нас постоянные, бесконечные долги. Мы даже не можем оплатить один несчастный диван, который взяли в рассрочку. Сколько себя помню — мы всегда жили в долг. Нам еле хватает на самую дешевую еду. Все финансы тащит на себе мама, а папа… он за всю жизнь ни копейки не дал. Эгоист в чистом виде. Он не хочет помогать, он хочет только потреблять. Я иногда смотрю на этот диван и ненавижу его каждой клеткой. Это символ нашей нищеты. Кусок дешёвого поролона, за который мы должны денег, которых у нас нет и не будет.

Моя младшая сестра была очень доброй, она и мухи бы не обидела. Росла спокойной, умной и такой невинной, что это пугало. Она была для меня всем миром, единственным лучиком света в этом дерьмовом подвале. Помню один момент: она случайно разбила любимую кружку отца. Обычная фаянсовая кружка, из которой он хлебал свой яд, но для него в тот вечер это был повод начать войну.

Отец пришёл пьяным. Время будто остановилось, замерло на вдохе. Он увидел осколки на линолеуме. Они блестели под светом мигающей лампочки, как маленькие холодные ножи. Его лицо налилось яростью, багровой, страшной. Я не могу описать это словами — это была не просто злость, это было безумие.— Кто это сделал?! — этот рев заставил стекла в окнах дрожать.

Мать бросилась его успокаивать, загораживать нас, а я схватил сестру и рванул в детскую. Заперся. Закрыл ей уши ладонями, чтобы она не услышала ни единого звука. Я начал болтать с ней о какой-то ерунде, о мультиках, о чём угодно, лишь бы её внимание было на мне, пока там, за дверью, бушевал шторм.

Я крепко прижимал её к себе. Мои ладони были ледяными, а её маленькие ушки — теплыми и беззащитными. Я шептал ей сказки, а сам слышал, как в коридоре что-то упало. Тяжёлый, глухой удар. Резкий всхлип матери. Внутри меня всё обрывалось, я понимал, что происходит что-то страшное, но я продолжал улыбаться сестре. Эта улыбка была как маска из гипса, которая вот-вот треснет и осыплется осколками. Я видел, что она догадывается. Видел страх в её глазах. И я начал веселить её всеми силами, кувыркаться, корчить рожи, лишь бы она не вслушивалась в эти крики. Время тянулось бесконечно.

Мне казалось, она всё понимает, но подыгрывает мне, потому что со мной ей было безопасно. Мы сидели в этой детской, как на крошечном острове посреди океана из грязи и боли. И я знал: пока я здесь, я не дам ей утонуть.

Когда крики затихли, отец начал ломиться к нам. Я чувствовал, как дверь содрогается от его ударов. Звуки становились всё громче, агрессивнее. Я переглянулся с сестрой. Сердце колотилось где-то в горле. Я натянул улыбку и сказал максимально теплым, спокойным голосом:— А давай поиграем в прятки? Самые крутые прятки! Ты сейчас тихонечко залезешь в шкафчик, закроешься вещами, а я скажу маме, чтобы она начала тебя искать, идёт?

Она прошептала:— Хорошо.

Я открыл дверцу нашего старого, скрипучего шкафа. Сестренка залезла внутрь, забилась в самый угол между куртками и старым одеялом. Я прикрыл её шмотками, чтобы даже кончика платья не было видно, и закрыл дверцу. Встал перед ней, преграждая путь.

Дверь вылетела с корнем, с грохотом ударившись о стену. В комнату ворвался он. От него несло перегаром, сигаретами и какой-то животной злобой. Он почти не соображал, где находится. Мама лежала в коридоре без сознания — он вырубил её, но она успела нажать кнопку вызова полиции.

Он пошел на меня. Я даже не успел поднять руки, чтобы закрыться. Удар ремнем пришёлся прямо в лицо, тяжелой бляхой. В глазах потемнело, вспыхнули искры, и я просто вырубился, сползая по двери шкафа.

Очнулся я уже в больнице. Голова раскалывалась так, будто в неё забивали гвозди. Сотрясение. Мама сидела на краю койки и молча плакала. Когда я смог встать, я подошел к зеркалу. И замер. Через всё лицо, от шеи и почти до самого правого глаза, тянулся багровый, рваный шрам от ремня. Моя метка.

Сестру нашли в шкафу. Она так и сидела там, свернувшись калачиком, закрыв глаза и уши. Она была вся в слезах и дрожала. Видимо, она сразу поняла, что это были за «прятки». И что игра закончилась.

Прошло время. Папу не посадили, правосудие у нас такое. Надели браслет на ногу — домашний арест. Теперь ему нельзя пить, иначе браслет подаст сигнал и приедут менты. В доме стало тихо. Гробовая тишина. Отец ходит трезвый, непривычный, пытается как-то загладить вину, заговорить. Видно, что хочет всё исправить. Мама… мама, кажется, его прощает.

Однажды я сидел на кухне, тупо цедил чай. Он зашел, присел на край стула, долго сверлил взглядом пол. А потом поднял глаза. И его взгляд зацепился за мой шрам. Тот самый, который он мне подарил.— Марти... — тихо, с дрожью в голосе сказал он. — Ты это... может, мазь какую купить? Врачи говорили, есть специальные, чтобы шрамы затягивались. Я деньги найду, клянусь, поработаю сверхурочно.

Я молчал. Просто смотрел в свою кружку, в коричневую муть чая.— Я ведь не хотел тогда, — продолжал он, пытаясь поймать мой взгляд. — Выпил лишнего, бес попутал. Я всё исправлю, сынок. Давай начнем сначала? Я теперь другой человек, сам видишь — даже не тянет к бутылке.

Я медленно поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Провел пальцем по шраму, который до сих пор ныл к дождю.— Начать сначала? — мой голос был холодным, как лед. — Ты хоть себя слышишь? А сестре ты тоже скажешь «начать сначала»? Она до сих пор вздрагивает и замирает, когда ты просто дверь в туалет открываешь. Она боится звука твоих шагов по коридору.

Он открыл рот, хотел что-то выдавить, но я просто встал и вышел из кухни.Как бы он ни старался, как бы ни просил — я его не принимаю. Для меня он навсегда остался тем монстром, из-за которого я прошел через этот ад. Я не смогу его простить. Некоторые вещи не заживают, даже если мазать их самыми дорогими мазями в мире.