Les sectes et les secrets

дата публикации: 08.11.2019

Мари никогда не была про разовую интрижку.

Ну это же было совершенно очевидно. Я воспринимала ее (а это комично!) Так серьезно, что каждый раз зубы сводило, когда мы разлетались. Потому что я думала, господи, куда я без неё. Спустя полгода я уже ненавидела каждую свою мысль, полную надежды, и мне становилось похуй, потому что одиночество меня засасывало и сжирало. Никого вокруг не оставалось, перед глазами темнело, и я проваливалась куда-то снова, снова, снова. Пока она не подавала голос. Он каждый раз собирал пазл действительности и вытягивал меня из этих нескончаемых сновидений.

Глупость же и бредовые галлюцинации, эти смехотворные мечтания о буднях сродни реальности, а не о пролетающих как в окно поезда картинках, смазывающихся в пятна. И я уверена всегда, что выше этого. Но возвращаюсь, то ли по глупости, то ли по сильной привязанности, то ли по большой-большой любви. Такой, что даже не верится мне самой. И ведь все равно возвращаюсь.

И нахожу ее, в банном халате или без него. Нахожу, и меня будто пробивает потом, колени ослабляют ход, и я будто очищаюсь от всей той грязи, в которой находилась месяцы без неё, и будто бы не было всех эти страданий, а есть только эта единственная минута чистого блаженства и искупления, пока я смотрю в неё и падаю ниц перед этим мысленным образом.

Но я едва ли что-то понимаю. И точно не живу ради этих минут. Но я, пробуя, зная, выбираю опьянению и бегству любовное обожание. И признаю себя. Я выбираю любовь, как главное увлечение своей жизни, я использую Мари, и если бы кто-нибудь когда-нибудь предложил мне все, что угодно от счастья до денег, за то, что она никогда не появится в моей жизни и заберёт с собой всю тупость и равнодушие, что принесла, я откажусь, потому что, мне кажется, именно это чувство беспомощности делает меня человеком, а слёзы несогласия делают меня собой. И ничего другое совершенно не работает.

Однажды, по-моему, года три назад, весной, когда я думала, что совершенно растворюсь в тусклом отглухе, проходящем по груди и разрывающим мягкие ткани, до того, как встретила О*, но ясное дело после ***, я пробовала секты и бога в поисках принятия. Совершенно незабываемый опыт.

Я практически сошла с дистанции, сидя дома, так что каким-то не слишком разбитым утром собралась и, не позавтракав, пока мысли не закончились, поехала в несколько организаций на общественных началах предложить свои свободные руки. Меня приняли едва ли с приязнью. Показали тренинг-залы, познакомили с другими такими как я, овощными, назначили время. И вот мы несколько раз в неделю встречались в сырых помещениях, шевелили всем, кроме голов, слушали и слышали до поздней ночи о равенстве и братстве. А потом выстраивались в иерархии, гнали прочь чувство справедливости, и обрастали гигантской виной. Я абсолютно не отдавала себе отчёт в том, что происходит. Кнут и пряник, похвала пастыря и полное разочарование миром вокруг. Обещания апокалипсиса меня сводили по ночам с ума. Я чувствовала себя грязной всякий раз, когда выходила оттуда, использованной, беспомощной. Я знала, что что-то идёт не так. Я чувствовала себя полностью виновной за невозможность оправдать чьи-то чуждые мне ожидания, а ещё верила абсолютно безропотно пастырю, его историям и мыслям, выводам и миссионерско-отцовскому взгляду откуда-то над. Только не нужен был мне такой папа. У меня уже был такой когда-то в детстве, и закончилось все не очень радужно. Стоило вспомнить.

Месяцев пять, я думаю, я посещала группы и занималась тратой времени на благотворительные вечера, сборы энтузиастов в защиту окружающей среды и всякие народные собрания и обсуждения нематериальной субъективщины одних сумасшедших другими. Сидела на задних сидениях этого метафорического кинотеатра, видала из роли молчаливой наблюдательницы всякое:

измены, воровство идей, ложь, двуличие и безразмерно раздуте самомнение главы нашей маленькой общины.

Я крутилась в водовороте из чувства вины и полной отдачи до растворения личности. Я думала, что не стою ничего, когда после закрытия рабочей деятельности вечерами на кухне и под вино я слушала его мысли о боге, месте в нашей пустоте, о великом прошлом общины. Я незаметно писала все на диктофон, потому что нуждалась хоть в чьем-то голосе. Он меня направлял и успокаивал, хотя говорил страшные вещи. Я была несогласна и находила слова пастыря чересчур радикальными. Но он знал мое имя, в отличие от всех людей в метро. Он обращался ко мне. А ещё я практически не бывала дома, что значит, не спала сутками и не превращалась в овощ. Я могла здесь однобоко, косо и про себя, но думать. А значит, как-то жить. Мари когда услышала эту историю, очень крепко обняла меня и про себя (я почти услышала) попросила прощение за то время, что я была одна. Смешно, это же был мой выбор. Мне не за что было ее извинять.

Пастырь качал из нас силы и деньги. Слыл жутким манипулятором и писал сам о себе статьи, трижды был под подозрением в вымогательстве и был отвергаем всеми, кроме самого себя. Он был ничтожным. А я его боготворила.

Когда осознала, стало даже мерзко. Это было где-то на грани сознания, висело невесомо, но я не распознавала, пока не встретилась с людьми из финансового отдела. Я хорошо шла на контакт в барах. Грязи всплыло просто по колено. Я дома подумала подольше, в итоге едва дышала, видя себя внутренним вздором стоящей в вязкой жиже по горло.

Однако ничего с этим не сделала. И так прошёл ещё один месяц длиной в час или в целый год. Однако выпала я из общины так же просто, как и вошла: я заболела и вернулась в постель на недели две, там время затянулось. Я не лечилась и пролежала с простудой порядка месяца, так что пропустила так много, что меня накрыл новый эпизод апатии: я поверила, что никогда не нагоню их в этом забеге за общим благом и разорвала контакт по почте, а потом пряталась от телефонных звонков в подушке ещё месяца два. Он пару раз набирал меня лично. Много говорил, властно, через слово называл мое короткое, цепкое имя, тянул ударную гласную. В этом звуке я растворялась и тянулась к нему. Потому каждый раз он этим признавал мое существование. Звучало потрясающе. Мое молчание было своего рода исповедью, мое имя из его уст звучало как часть ритуала причастия. Он, наверное, чувствовал это и обещал мне рай земной, уже не в тренинг-центре, на его кухне, с ним и под вино. Я не проронила за все то время ни слова. И в какой-то момент перестала отвечать ему тоже. Наверное, он был в бешенстве.

Однако рано или поздно звонить все равно перестали и как звать меня тоже забыли.

Потом всплыли конфликты и громкие дела, начались судебные разборки. Вот так просто депрессия спасла меня от большей хуйни. Я решила, лучше не менять одежду две недели, чем думать о каком-то условном, относительном благе какого-то конкретного ближнего. И как только поняла это, переступила стадию принятия порядка вещей: я склонна к апатии, но она и оберегает меня от перегруза.

А американские горки с богом оказались не для меня.

Любовь была понятнее. В любви было мое отражение, моя чувственность и прерывистое дыхание, личность то расщеплялась, то цвела совершенно невероятными сюжетами и композициями. В боге был только он. Он. И он. Ближний. Близкий. От ощущения причастности меня воротило, а от воспоминаний о его покровительственных прикосновений тянуло блевать.

Мужчины, как мне стало понятно, были совершенно не моим профилем.

Но они нравились Мари. Я фыркала, она не вникала. Думала, я слишком радикальная. А я просто как обычно не рассказывала историю до конца. Я не любила слушать от неё про мужчин. Поэтому в такие разы всегда прикрывала дверь первой.

Каждый раз, когда она уходила к мужчинам после того случая, я уходила в себя.

«По мне так лучше бы ты плакала», — я ей сказала. Это было так сухо брошено, она даже ухом не подала. Мы тогда сидели в баре после того, как расстались с треском и не виделись с октября. Стоял январь. Я совершенно не стеснялась колкой искренности, когда была ею разочарована. Она иногда отвечала, но обычно смягчала тон и проглатывала все, что бы я ей ни брякнула. Потому что знала, что меня это подкупает. «Лучше, чем что? Чем этот добрый вечер в старой компании?» — парировала она.

Мы встретились, чтобы поговорить о ее поезде во Вьетнам. И лучше даже не спрашивать. Я была там по работе, она решила сменить вдруг атмосферу и запланировала грандиозный побег, так что попросила меня дать ей несколько контактов, советов, чем заняться первое время, гуда сходить и помочь с гардеробом. Я нехотя согласилась. Называется, в общем, кто кого обманул. «Чем если бы плакала бы я».

Утром мы уже планировали эту поездку вместе. У меня в горле першило от невысказанных слов.