Я видел лицо бога, и имя ему ты

дата публикации: 25.11.2019

посвящение: АР.

Осень, 2011

Нередко, когда я играла в угадайку со своими друзьями и демонтировала события последних лет, выворачивая на изнанку и препарируя собственный поток сознания прямо у всех на виду, всплывал этот вопрос, который, завертевшись на языке где-то в начале разговора, растворялся в ощущениях и застывал надоедливым привкусом невысказанного, проигнорированного, чего-то фундаментально важного и маячившего где-то, но упускаемого. Бывало, у меня всё-таки спрашивали: «А где вы познакомились с ней?» или лучше «А когда все это началось?», и я каждый раз говорила что-то вроде «О боже! Эта история тоже потрясающая!» и забывала ее рассказать.

Я лежала в больнице, приходя в себя не первые сутки. Иногда просыпалась, иногда снова куда-то падала. Не знаю, все было как в тумане. Я думаю, это было чём-то вроде нервного срыва, я зациклилась, а потом случилось то, что случилось: я поцеловала речное дно. За тайнами русалок путь оказался короче, чем я думала, пришлось всплыть. Не помню, как доползла до берега, было в этом что-то совсем животное. Я хватала ртом кислород, как руками бы вцепилась в спасательный жилет, лежала на мостовой и потом ещё долго не могла выдохнуть.

Бродяги несколько раз в моей жизни оказывались вдруг там, где очень нужны были люди. Один успокаивал меня в два часа ночи в твамвае, бормотал что-то на своём забытом языке востока, переходя на ломаный английский, пока я, тринадцатилетняя, горевала по себе самой, впервые потерявшись в городе грёз. Другой нашёл меня тогда на брусчатке. Он пальцами прощупал пульс на горле, а потом вцепившись в запястье, кротким, но таким осмысленным взглядом посмотрел мне в глаза, что стало яснее в горюющей голове. Тучи развеялись, и стало вдруг совершенно неважно, сколько культурных барьеров нас разделяло: в конце концов мы просто были людьми.

Тогда состоялся самый человеческий контакт в моей жизни: мне было понятно, что я сейчас потеряю сознание, он, тоже осознав это, переложил меня как-то на бок, и бросился к трассе. Вода струйкой забежала изо рта, и меня тряхнуло разок в приступе кашля, но тело оказалось совсем каменным, а потом голова закружилась, и вокруг совсем потемнело.

Помню, когда было плохо, так хотелось набрать в лёгкие воды и задышать как рыба через прорези в горле. Но сэлфхарм был явно не моей чашкой чая, меня не вдохновляли лезвия, мне не нравилась боль совершенно. Стоило, наверное, начать с этой мысли, перед тем как идти на такие масштабные самоистязания.

Из-за обилия историй меня крайне редко спрашивали о нашем знакомстве с Мари, о точке отсчета. Мы будто всегда в этом танго нарезали круги по актовому залу. Ещё реже я всё-таки рассказывала. За эти несколько недель в больнице я много раз прокрутила в голове череду наших первых осенних свиданий. Это было полуосознанно. Просто шло время. Мы расстались на подвешенной ноте, я ушла из дома, а перед этим мы обменялись колкостями, но все еще формально были вместе. Я не знала этого умом, потому что не просыпалась настолько, чтобы узнать и прояснить, но меня гложило то, что, я чувствовала кожей, она не приходила меня навестить. Она должна была. Сейчас, на этой стадии, в этом квадрате она больше любила меня, чем себя. Так почему же я вдруг оказалась одна между зеркал на хрустящем паркете и в бальных туфлях?

Я искала выход из ловушки собственного разума, бродила в лабиринте без конца. Думала о ней, о себе, думала о том, что мне нужно разобраться в этой истории. Вернуться далеко назад, чтобы пройти этот путь внятно, и всё-таки разделаться с тем, кем же она была и кем же являюсь я. Являлась все это время. Ход конем. Правда казалась мне гениальной и обворожительной в своей простоте:

Мари была всеми женщинами, которых я любила. Она была единой историей, которую я рассказывала, чистой правдой. Она была каждой из них, галереей портретов, противоречивой, в которую я каждый раз всматривалась и все пыталась найти разгадку. Увидеть в сменяющихся лицах, историях, чувствах одно единственное. Лицо Мари. Мое лицо. Тревоги, сомнения, страхи. Я смотрела в свои глаза и думала, что же мне делать с этим дальше. С бухающим осознанием. Куда мне плыть, если меня уже вынесло из воды, и я возвращаюсь мысленно в этот момент, когда лежала на мостовой и еле дышала. Я придумала его себе заново, переписала картину: теперь там не было никого, теперь там было светлое небо, а река сомнений сверкала солнечными бликами. Городские часы били христов полдень. Я лежала и видела его, лицо бога, имя которому всегда было только ты. От осознания того, как все было близко, хотелось улыбаться. И я больше не плакала. В пляжной, совершенно летней полудреме, разомлев от тепла, думала «что же дальше?». И все никак не находила ответа. Потому что путешествие было не закончено.

Я думала, что нужно возвращаться в реальность, но эта идея с каждым отсутствующим временным промежутком все дальше задвигалась куда-то.

Так как же мы встретились впервые? Мы видели друг друга каждый день в школьной библиотеке, пока однажды не вцепились в одну книгу. Мы ходили вместе на лекции по истории искусств античности. Мы ездили вместе на море в одной экскурсионной группе. Она была подругой моей родственницы. Мы были соседями по лестничной клетке и вместе выходили по вечерам во двор. Она познакомилась со мной в кафе. Я улыбнулась ей в метро, пока ехала на эскалаторе. Нас представили друг другу.

И чувство было такое, будто я знала ее давно, будто я знала ее всегда. И она мне всегда напоминала кого-то. Давно ушедшего из моей жизни, с первыми слезами, в которые я ребёнком не поверила. Этот образ женщины, которая значит для меня все, может все, я знала его всегда. Я знала ее всегда. В пыльных пузырьках, на полках в родительском доме, все ещё должен храниться этот запах. Самой мягкой постели, самых честных слов, самых длинных дней и самых тёмных ночей. Страхов и мира одной вытянутой комнаты с физической картой мира на стене, обоями в цветочек, советскими узорчатыми коврами и коллекцией бегемотов и драконов из киндерсюрприза. Запах тех духов - это эссенция моей тяги к жизни, и самая большая причина бояться умереть: осознание невозвратности некоторых вещей делает их потрясающе важными. И так чертовски обидно будет потерять эту память, но и записать на диски, отдать ее я, наверное, не отдала бы никогда и никому. Потому что детство - это не стержень и не грунт. Память о нем это самое достоверное, что есть во мне. А она как синоним любви, любой настоящей любви, беспричинной, естественной, всегда того стоящей — все, что у меня было и есть, и когда-либо будет. Эта память делает меня собой.

Мир одной комнаты, мир одной женщины. Самой сильной женщины. Самой важной женщины. Той, кем я всегда хотела стать, той, которую я отчаянно искала в незнакомых лицах. А имя ей всегда было ты.