Глава 23: На дне Утробы

Дни слились в серую, безвременную муку. У Теи не было часов, чтобы отмерять течение времени. Лампы горели ровно, с одинаковой, почти пугающей интенсивностью двадцать четыре часа в сутки, превращая ночь и день в одно бесконечное, белое «сейчас». Тею выпускали только на обязательные медицинские осмотры — холодные руки врачей, тиканье приборов, сканер, скользящий по чипу, — и на психологические тесты, которые проводил безликий голос из динамика, ровный, бесстрастный, не терпящий возражений. — Оцените уровень стресса по шкале от одного до десяти, — спрашивал этот голос, и Тея, сидя перед тусклым экраном, смотрела на пульсирующий курсор и не знала, что ответить. Десять? Сто? Тысяча? Как измерить боль, когда она стала частью тебя, когда она дышит твоими лёгкими, течёт по венам вместо крови? Она нажимала наугад, не вдумываясь, и машина, удовлетворённая, переходила к следующему вопросу. Помимо этих бесконечных, изматывающих тестов, у неё было двадцать минут так называемой «рекреации» — времени, которое она проводила в пустом зале с пластиковыми стульями и бетонными стенами, под присмотром охранника в чёрной броне. Он стоял у двери, неподвижный, как статуя, его лицо скрывало забрало, и Тея не знала, смотрит он на неё или сквозь неё. Она ходила по кругу, от стены к стене, как зверь в клетке, и считала шаги. Тридцать семь шагов от одного угла до другого. Тридцать семь обратно. Иногда она останавливалась и смотрела на охранника, пытаясь представить, что скрывается за маской, но он никогда не отвечал на её взгляд. Там, в этом зале, она иногда видела других выживших из лагеря. Они появлялись в разное время — их расписание, наверное, было другим, — и Тея встречала их редко, урывками. Они ходили с опущенными головами, в тех же серых робах, что и она, их глаза были злыми или полными непонимания. Никто не заговаривал первым. Никто не встречался взглядом. Они были тенями, которые скользили по своим траекториям, не пересекаясь. Никаких признаков Мики или Кевина. Её бывших лучших друзей. Скучала ли она по ним? Определённо. Сложно не скучать по людям, с которыми провела бок о бок столько лет своей жизни. Они росли, учились и менялись — как внешне, так и внутренне — на глазах друг у друга. Казалось, что их дружба будет вечной, нерушимой, как стены Нойрии. Но как оказалось, даже самые крепкие узы можно разорвать. Ничего нерушимого просто нет. У Теи было время поразмышлять над их отношениями, и она пришла к выводу, что обязательно извинится перед Кевином. Ей нужно было сбросить груз вины, который давил на плечи, мешая дышать. А произошедшее с Микой сильно ранило её душу, и на прощение она не была готова. В один из дней Тее удалось выбить пару слов из санитарки — молодой девушки, которая приносила еду и меняла постельное бельё. Санитарка была ненамного старше самой Теи, с бледным лицом и большими, испуганными глазами. Она казалась совсем хрупкой — её руки дрожали, когда она ставила поднос на стол, и Тея чувствовала, что эта девушка боится даже собственной тени. Поэтому пара угроз и истерическое битьё посуды, дали свои плоды. Так Тея узнала, что Айзека держат в отдельном медицинской палате интенсивной терапии. Тея пыталась выяснить что-то о Нове, но каждый её вопрос упирался в ледяную стену. «Информация не подлежит разглашению», — это всё, что она слышала на свои вопросы. Отец не появлялся. Это бесило и раздражало. И чем больше она его ждала, тем сильнее хотелось разбить что-то об стену, лишь бы услышать звук, который заглушит тишину. Он был здесь, в нескольких сотнях метров от неё. Но он не приходил. И Тея не знала, что хуже: его отсутствие или то, что она, возможно, не хотела его видеть. Обращались с ней хорошо. По-другому и быть не могло, ведь даже когда она попадала под стражу в первый раз, с ней никогда не поступали неподобающе. Её фамилия была Фогартин, а это имело большое значение в их мире. На пятый день её вызвали на второй разговор. Двое солдат пришили за ней утром, или тем, что считалось утром в этом безвременье. Они шли молча, их шаги эхом отдавались в пустых коридорах, и Тея чувствовала на себе взгляды редких прохожих. Её привели в тот же кабинет, что и в прошлый раз.  На этот раз, помимо канцлера Орсона, присутствовал и её отец. Он сидел, сложив руки на столе, и не смотрел на неё — его взгляд был устремлён на картину, изображающую разрушенный город. — Тея, — начал Канцлер. Его голос звучал устало — не той физической усталостью, которая проходит после сна, а той, глубокой, внутренней, которая накапливается годами, — и вид был под стать, но в глазах мелькал счастливый блеск, который обескуражил девушку. — Прошу, присаживайся. Тея не шелохнулась. Она стояла у порога, по очереди переводя холодный взгляд от Канцлера к отцу. — Ты, наверное, хочешь знать о судьбе своих друзей, — продолжил Орсон мягким голосом. Этот залп попал точно в цель. Тея почувствовала, как стена, которую она строила все эти дни, дала трещину. Она медленно пошла к столу и села напротив отца, сверля его взглядом. Тея хотела увидеть в его глазах ответ, но он по-прежнему смотрел в сторону. — Айзек Макен выжил.  — Канцлер прокашлялся. — Он в тяжёлом состоянии, но наши врачи делают всё возможное. Он проявил отчаянную храбрость, пусть и на сомнительной стороне. Его навыки выживания слишком ценны, чтобы ими пренебрегать. Орсон перевёл взгляд на Мартина, давая ему слово. — Микаэла Рей и Кевин Дарви живы, — каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выталкивал их из груди. — Несмотря на влияние, которому была подвержена Мика, — Мартин проглотил ком в горле. — Ее было решено простить. Нельзя терять столь одаренного врача. Она и Кевин предоставляют бесценные данные о поверхности. Их знания помогут нам избежать многих ошибок. Что касается Новы Мерфи, — Мартин сделал паузу, и сердце Теи замерло, готовясь разбиться в очередной раз. Она ждала этих слов, боялась их, ненавидела их. — Она жива. Волна облегчения, такая сильная, что от неё потемнело в глазах, накатила на Тею. Руки, лежащие на столе, дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — А Ксандр? Вы его нашли? Канцлер и отец обменялись взглядом — быстрым, неуловимым, но Тея заметила его. — Ксандр Мерфи, — произнёс Орсон, складывая руки на столе, — является единственной неразрешённой переменной. Его тело не было найдено среди погибших. Мы ищем, но плодов это не приносит. В скором времени поиски завершатся. — Конечно, — прошептала Тея. — Что для вас одна жизнь, когда вы погубили сотни? Канцлер откинулся на спинку стула — жест усталого человека, который привык нести непосильную ношу. Его лицо, освещённое тусклым светом настольной лампы, казалось вырезанным из старой, потрескавшейся кожи. — Тея, ты должна понять. То, что мы делаем… всё, что мы когда-либо делали в Нойрии, было направлено на одно: сохранить ядро человечества. Законы, касающиеся детей, жёсткая дисциплина, контроль — всё это было ценой выживания в стальной утробе, где каждый лишний рот, каждая эмоциональная вспышка могли привести к катастрофе. Он говорил, и его слова падали на стол тяжёлыми, холодными камнями. Тея смотрела на его руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами, — и думала, скольких людей они коснулись. Сколько жизней оборвали, а судьб переписали. — Вы убивали за то, что люди хотели есть, — перечислила Тея, загибая пальцы, и её голос становился громче. — Ставили эксперименты. Отправили людей на поверхность без подготовки! — Мы исполняли закон, как и наши предки, — тихо, но твёрдо сказал Мартин. — И этот закон спас тысячи других матерей и их детей от голодной смерти. Мы не монстры, Тея. Мы — садовники, пытающиеся сохранить хрупкий росток. Иногда приходится обрезать больные ветви, чтобы спасти всё дерево. Тея смотрела на отца, и в её груди боролись два чувства — любовь и ненависть, понимание и отторжение. Она знала, что он верит в то, что говорит. Значит, он был частью этой машины не по принуждению, а по убеждению. — И вы хотите, чтобы я поверила, что теперь всё изменилось? — Ничто не изменилось, — честно сказал канцлер. — Меняются только условия. Поверхность — это не бункер. Здесь другие правила выживания. Жёсткость должна уступить место гибкости. Но порядок, единство цели — останутся. Вы доказали, что можете выжить в диких условиях. Но вы также доказали, что без структуры скатываетесь в хаос и взаимное уничтожение. Он смотрел на неё в упор, и в его глазах не было ни капли сомнения. Он верил в то, что говорил. — Так каков же ваш вердикт? — спросила Тея, чувствуя, как сердце замирает в ожидании. — На Совете было решено, что данные, добытые ценой таких жертв, не могут быть проигнорированы. Поверхность пригодна. Мы уже начали вакцинацию и подъём. И вам, выжившим из первой группы, отводится в этом особая роль. Вы — мост. Между старым миром и новым.  Орсон перевёл взгляд на неё, и Тея почувствовала, как этот взгляд пронзает её, как рентгеновский луч, пытаясь разглядеть то, что скрыто. — Я держу слово, Тея, — сказал он. — Вы получаете прощение. Ваша задача — помочь тем, кто выйдет следом, адаптироваться. И найти общий язык с теми, кто живёт на верху много лет. И обезвредить тех, кто представляет угрозу. Он смотрел на неё не как на мятежницу или на дочь друга. Мужчина смотрел на неё как на ценного, хоть и проблемного союзника. Как на инструмент, который может быть полезен. — Вы свободны, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особенная, торжественная нотка, которую она слышала только в официальных обращениях. — Будете жить и работать на поверхности. Согласна? Тея сидела, не двигаясь, и смотрела на него. В её голове крутились мысли, обрывки, куски пазла, которые никак не хотели складываться в единую картину. Это не было победой. Это было перемирие на условиях победителя. Но это был шанс. Шанс выбраться из клетки и что-то изменить. — Согласна.