Глава 22: Возвращение в Утробу

Тея не помнила, как оказалась на носилках. Последнее, что осталось в памяти, — крик, вырвавшийся из её собственного горла, когда Диксон оттащил её от того места, где только что лежал Ксандр. Его лицо, бледное, с запёкшейся кровью на губах, исчезающее в дыму и хаосе. А потом — темнота. Обратный путь в недра земли Тея наблюдала сквозь омут призрачной дымки, окутавшей её сознание. Физическое истощение, потеря крови и едкий укол в шею, от которого похолодели вены, сделали своё дело. Её тело стало чужим, тяжёлым, не слушающимся — словно она была заключена в гипсовую форму, которую нельзя разбить. Сознание ускользало, проваливаясь в беспокойные, рваные видения: грохот выстрелов, свет взрывов, искажённое яростью лицо Ксандра, сменяющееся его последним, мутным взглядом. Она боролась со сном, пытаясь цепляться за реальность, впиваясь ногтями в ладони, но её насильно погружали в липкую, кошмарную дрему — словно в болото, которое затягивало всё глубже. Пробуждение было резким и мучительным. Сознание впивалось в реальность, как коготь хищной птицы, разрывающий ткань сна. Сперва — тактильные ощущения: холодная, жёсткая поверхность под спиной, от которой ныли лопатки и позвоночник, ритмичные толчки, передающиеся через носилки, на которых её несли. Носилки. Значит, она не шла — её везли. Затем — тупая, ноющая боль в висках, пульсирующая в такт сердцебиению, и странная тяжесть на запястьях. Лёгкий металлический звон, когда она попыталась пошевелить руками. Наручники. Тонкий, холодный обод из сплава плотно охватывал каждое запястье, соединяя их короткой цепью. Она снова пленница. Или подопытный кролик, которого везут в лабораторию. Картина, открывшаяся ей, была вычерчена в мрачных, унылых тонах. Они двигались по лесу. Колонна выживших — жалкая, поредевшая тень того отряда, что когда-то поднимался наверх с надеждой и страхом в глазах. Человек двенадцать, не больше. Их окружал конвой. Люди в чёрной, облегающей броне, с закрытыми забралами шлемов, скрывающими лица. Они шли беззвучно. Ни криков, ни угроз, ни окриков. Только холодная, неоспоримая сила, которая не нуждается в словах. Тея попыталась приподнять голову, но тут же рухнула обратно — мир качнулся, поплыл перед глазами, и к горлу подступила тошнота. Она зажмурилась, пережидая приступ, и когда снова открыла глаза, картина стала чуть яснее. Её взгляд метнулся вперёд. Айзек. Его несли на носилках двое солдат — их дыхание было ровным, мерным, лица скрыты за непроницаемыми забралами. Лицо Айзека было скрыто прозрачной кислородной маской, из-под которой вырывалось слабое облачко пара. Грудь поднималась и опускалась — слабо, едва заметно, но неумолимо. Чёртов циничный таракан цеплялся за жизнь. Рядом, почти вплотную к носилкам, шли Кевин и Мика. Кевин, бледный как полотно, поддерживал девушку под локоть. Его пальцы дрожали, но он не отпускал, словно боялся, что если разожмёт руку, то потеряет последнюю связь с тем, что было. Мика шла, уставившись прямо перед собой, но в глазах не было слёз — только ледяная, абсолютная отрешённость. Она была здесь телом, но не душой. Душа её осталась в дыму и крови, вместе с теми, кто не вернулся. Но где же тогда Нова? Тея напрягла зрение, вглядываясь в колонну, ища знакомую косу. Взгляд зацепился за похожую фигуру — девушка шла, опустив голову, её плечи были ссутулены, но Тея не была уверена, что это она. Расстояние было слишком большим, а перед глазами была пелена. А если это всё же Нова, то что она ей скажет? «Твой брат либо мёртв где-то в грязи, либо… бросил нас всех»? Мысль о том, что он мог сбежать, оставить их, вызвала в ней не праведный гнев — это было бы слишком просто, — а удушающее, гнетущее отчаяние, смешанное с яростью. «Ненавижу его», — прошипело что-то внутри. За тайны, за его боль, которая стала и ее, за поцелуй, что жжёт губы предательством. Грохот лифта вернул её к реальности. Огромная, ржавая платформа, когда-то выбросившая их к свободе — когда они стояли на ней, дрожа от холода и страха, но с надеждой, — теперь с ледяным скрежетом забирала их обратно. Металлические тросы гудели, вибрировали, и эта вибрация передавалась через носилки, пол и всё тело, заставляя зубы лязгать. Тея в последний раз подняла глаза вверх, к узкой полоске дневного света, которая быстро сужалась над ними, как закрывающийся глаз. Небо было серым, низким, и в этом сером небе не было ничего, что могло бы дать надежду. Она смотрела на эту исчезающую полоску, пока та не превратилась в тонкую нить, а потом и вовсе не погасла. Двери сомкнулись с окончательным, металлическим стуком — глухим, тяжёлым, похожим на удар погребального колокола. Последний луч исчез. Их поглотил мрак, и только тусклые аварийные лампы бросали на лица жёлтые, мертвенные отсветы, делая всех похожими на призраков. Запах. Он ударил её, едва двери со скрежетом разъехались внизу. Не запах леса, который она так полюбила за эти недели. А стерильный, химический аромат дезинфектанта, въевшийся в пластик и бетон, наравне с памятью. Они спустились во Второй Сектор, где их уже ждал медперсонал в белых халатах и прозрачных масках. Жесты, команды, тиканье сканеров — всё было отлажено. Никто не смотрел в глаза, никто не спрашивал, как они себя чувствуют. Они были не людьми — единицами, которые нужно рассортировать, обработать, распределить. Тяжелораненых повели в медблок. Легкораненых — в дезинфекционный бокс. Невредимых — в Первый Сектор. Благодаря чипу с меткой «Фогартин», Тею отсекли в последнюю группу, но привилегия была унизительной. Её сняли с носилок и поставили на ноги — ноги подкосились, и она едва не упала, но чьи-то руки, безликие и сильные, подхватили её и потащили вперёд. Через ледяные струи дезраствора — химически холодные, обжигающие кожу, — которые смывали с неё не только грязь и кровь поверхности, но и, казалось, саму память. Вода была ледяной, она стекала по телу, смывая слой за слоем, оставляя только голую, чистую плоть. Тея стояла, дрожа, под этим потоком, и смотрела, как вода уносит в слив чёрные, бурые, красные разводы — остатки того, что она видела, чувствовала, делала. Её одежду, пропахшую дымом костра, безжалостно отправили в утилизационный бункер, и Тея слышала, как шуршит ткань, падая в металлический контейнер. Взамен выдали робу — точно такую же, которая была на ней в день отправки. Серая, грубая, безликая. Потом — медосмотр. Сканер, жужжа, считывал её чип, занося в базу: «Репатриирована. Статус: на проверке». Механический, безразличный голос, который не спрашивал, что она видела, чувствовала и кого потеряла. Тея сидела на кушетке, глядя в одну точку, и не понимала, сколько времени прошло — минуты или часы. Её тело было чистым, волосы — мокрыми и гладкими, но внутри всё ещё была грязь. Та, которую не смыть. Именно в этот момент, когда холодный луч сканера скользил по её чипу на руке, дверь в процедурную отъехала в сторону. В проёме возникла фигура, знакомая до боли. Высокий, прямой, в тёмном костюме. Мартин Фогартин. Его лицо, обычно непроницаемое, было бледным, в глазах — буря, которую он отчаянно сдерживал: облегчение, гнев, страх, стыд. Все эти эмоции боролись в нём, сменяя друг друга, и он не мог — или не хотел скрывать их. Тея замерла. Слёзы, которых, казалось, уже не осталось, выступили на глаз сами, застилая коридор и белые халаты мутной, дрожащей плёнкой. Она медленно, как во сне поднялась с кушетки. Наручники тихо звякнули. Она сделала шаг, споткнулась о край робы, который был слишком длинным, и едва не упала. — Папа… — её голос прозвучал чужим, осипшим, разбитым. Голосом человека, который слишком много кричал. Отец одним резким, отрывистым кивком приказал медсестре удалиться. Та замерла на секунду, затем, бросив быстрый, почти испуганный взгляд на Тею, скользнула к выходу, растворившись в коридоре. Мартин закрыл расстояние за три быстрых шага. Его ботинки гулко стучали по пластиковому полу. Он не говорил, а просто обнял её. Крепко, почти болезненно, дрожащими руками. Пальцы впились в её плечи, словно он боялся, что, если отпустит, она снова исчезнет. — Ты жива. Слава Господу, ты жива. Всё хорошо, Тея. Ты дома. Всё кончено. Он качал её из стороны в сторону, как маленькую девочку. И от этого жеста — ложной, запоздалой нежности — внутри Теи не что-то сломалось — оно рассыпалось в прах. Все стены и опоры, которые она строила годами, рухнули. Её руки в наручниках беспомощно висели вдоль тела. Она не могла обнять его в ответ. Или не хотела. — Что происходит? — она вынула себя из его объятий, сделав неловкий шаг назад. Её взгляд был диким, потерянным. — Где все? Что вы с ними сделаете? — Тея, пожалуйста, успокойся, — его голос снова приобрёл оттенок привычного, железного контроля, но в нём трепетала трещина. Тонкая, почти незаметная, но Тея слышала её. — Я понимаю, у тебя шок, дезориентация. Но канцлер хочет поговорить с тобой. Мы тебе всё расскажем. — Я не хочу с ним разговаривать! Я не хочу здесь быть! — она рванулась к двери, инстинктивно, слепо, как зверь, который бросается на прутья клетки, не видя ничего, кроме желания вырваться. — Пусти! Отец ловко перехватил её за руку выше локтя твёрдой хваткой, не оставляющей сомнений. Его пальцы сжались с такой силой, что Тея почувствовала, как немеют пальцы. — Тея, остановись. Пожалуйста. Ты только навредишь себе. Она замерла, грудь тяжело вздымалась, лёгкие горели. Взгляд упал на наручники, на белые стены, его напряжённое лицо, и силы сопротивляться окончательно иссякли. Осталась лишь глухая, всепоглощающая усталость — такая, когда нет ни желания, ни возможности даже ненавидеть. Судорожно качая головой в немом возражении, она позволила ему повести себя. Тею привели не в камеру, а в маленькую, стерильную комнату для допросов. Белые звукопоглощающие стены, стол из светлого пластика, два таких же стула. Глухая дверь без ручки с внутренней стороны. Наручники сняли. Металл оставил на запястьях красные, болезненные борозды. Её оставили одну. Минуты тянулись, как часы. Каждая секунда была наполнена тишиной, которая давила на уши. Она сидела, уставившись на свои руки, лежащие на холодной столешнице. Чистые для остальных. Но для себя она видела их окровавленными, держащими автомат, давящими на рану Айзека. Она сжала их в кулаки, чтобы они не дрожали, но дрожь шла изнутри — оттуда, где прятались все страхи, которые она не могла победить. Дверь открылась беззвучно, и вошёл мужской силуэт, в котором она узнала Канцлера Орсона. Он вошёл не как правитель, а как профессор, зашедший проведать нерадивую ученицу. Высокий, сухопарый, в тёмно-сером костюме, который сидел на нём безупречно. Его серебряные волосы были идеально уложены, каждая прядь лежала на своём месте, лицо — маской спокойной, почти отеческой озабоченности. Только глаза — тёмные, пронзительные, лишённые всякой иллюзии мягкости — выдавали истинную суть. — Тея Фогартин, — произнёс он бархатистым голосом, заполняя им всю комнату. Он сел напротив, положив руки на стол. — Добро пожаловать домой. Она не ответила. Просто смотрела на него, чувствуя, как холодная волна ненависти поднимается от самых пяток, обжигая внутренности, заставляя сердце биться быстрее. — Твоё возвращение — огромное облегчение для всех нас, — продолжал он, как–будто не замечая её взгляда. — Особенно для Мартина. Эксперимент по поверхностной адаптации был, признаю, рискованным. Но наука требует жертв. Данные, которые вы собрали, бесценны. Жаль, что не все это понимали и пошли на неоправданные риски. Жертвы, к сожалению, были неизбежны. Мне жаль. — Вам жаль? — вопрос вырвался у неё хриплым, резким эхом. Она наклонилась вперёд, пальцы впились в пластик стола, оставляя на гладкой поверхности отпечатки. — Вы отправили нас на смерть, пообещав свободу, если выживем и докажем, что на поверхности можно жить! Но в итоге мы все такие же заложники, не так ли? Орсон слегка наклонил голову, в его взгляде мелькнуло что-то вроде разочарования. Ученица задавала неправильные вопросы. — Свобода, дитя моё, — это ответственность. А вы, как я понимаю из отчётов, эту ответственность не выдержали. Конфликты внутри группы, стычки с племенами. Вы сами чуть не уничтожили друг друга. Мои указания были — исследовать и выжить, а не развязать войну. Тем более, как выяснилось, не все участники данного эксперимента просто мелкие воры или ведомые благородным порывом. Среди вас были и настоящие бунтовщики. — Вы, Канцлер Орсон, принудили нас подняться в совершенно незнакомый мир, — Тея говорила, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она выталкивала их из груди. — Может быть, для вас и было главной целью узнать, возможна ли наверху жизнь, но для нас главной целью стало выжить любой ценой. И мы её придерживались. — Жить, уклонившись от связи с Нойрией? Или жить, поддавшись на подстрекательства таких, как Ксандр Мерфи? — имя прозвучало как выстрел, как удар хлыста. Тея вздрогнула, будто её ударили. Внутри что-то оборвалось, и она почувствовала, как лицо бледнеет. — Где он? Хлопок её ладони по столу вызвал пронзительное эхо в комнате. Дверь открылась, и из проёма появилась голова охранника. Канцлер поднял руку, давая понять, что всё в порядке, а потом слегка наклонил голову, оценивающе смотря в глаза девушке. — Пока неизвестно.  Он не был найден среди живых или мёртвых. Возможно, погиб в суматохе. Возможно, скрывается. Но не беспокойся. Поверхность не так велика, и у него нет ресурсов. — его глаза вдруг потемнели, стали глубже. — Мы ищем его и найдём. Если, конечно, природа не сделает своё дело. — Чип передает информацию о том, жив ли носитель! — голос сорвался на крик. — Так что не нужно врать! — Чипы, — Доминик Орсон отчеканил слово по слогам, выдавая своё недовольство из-за поведения девушки. — Это такой же экспериментальный образец. Он может дать сбой в любую секунду, дитя. Так что исходя из данных, которые он передаёт, ничего нельзя сказать наверняка. — И какие данные он передаёт сейчас? Орсон не издал ни звука, и Тея поняла, что ответа на этот вопрос ждать не стоит. Её сердце упало куда-то вниз, в пустоту. — Если он жив, что вы с ним сделаете? Опять молчание. Канцлер лишь отвел глаза в сторону, обдумывая что-то. Прошло около минуты, а ответа так и не было, поэтому Тея дала ответ на вопрос сама себе, и он не был утешительным. Она знала, что делают в Нойрии с бунтовщиками. Знала слишком хорошо. — Тебе сейчас нужно не о нём думать, — мужчина поднялся и начал расхаживать по комнате, как будто терялся в собственных размышлениях. — Однако тебя определённо ждёт будущее. Ты доказала свою стойкость и преданность. Несмотря на дурное влияние. Ты выжила, Тея, и поможешь выжить нам. Твой давний друг уже предоставил нам ценную информацию и готов сотрудничать. Он будет, как и прежде, твоей опорой. Тея посмотрела на Канцлера и громко усмехнулась — горько, надрывно, без капли веселья. Внезапно тело Канцлера содрогнулось, а через секунду он закашлялся — сухим, надрывным, болезненным кашлем, который, казалось, выворачивал его наизнанку. Его лицо, ещё секунду назад спокойное и непроницаемое, исказилось гримасой боли. Он ухватился рукой за стену, чтобы удержаться, его костяшки побелели, пальцы впились в гладкую поверхность. Приступ длился несколько секунд, казавшихся вечностью. Когда он выпрямился, отёр губы безупречным платком, его лицо было пепельно-серым, а под глазами залегла глубокая тень. Но он тут же взял себя в руки, и его выражение снова стало невозмутимым — как будто ничего не произошло. — Ветерком из разгерметизированной двери продуло? — поинтересовалась девушка, без единого грамма сочувствия в голосе. — Ты устала, Тея, — Канцлер снисходительно улыбнулся. — Продолжим разговор позже? Тебе нужно отдохнуть. Не дав ей возможности что-либо возразить, он резко развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, и Тея осталась одна в белой, звукопоглощающей тишине. Вскоре за ней пришли и повели в жилой отсек. Это был не её родной Первый Сектор, и не Седьмой, где она провела последние несколько дней в Нойрии перед отправкой. Комната была крошечной — клетка, а не жильё. Стандартная койка с тонким матрасом, который проминался под тяжестью тела, привинченный к полу столик, санузел за матовой перегородкой, монитор в стене. Первым делом она рванулась к двери. Ручки не было. Панель управления — снаружи. Она ударила по холодному металлу ладонью, потом кулаком. Глухой, беспомощный стук отозвался в тишине. Она била снова и снова, пока костяшки не заныли, оставляя на белой краске смутные красноватые отпечатки. Взвыв от ярости и бессилия — глухо, надрывно, как раненый зверь, — она отшатнулась и рухнула на койку. Пружины жалобно скрипнули под её весом. Она схватилась за волосы, сжимая их так, что боль пронзила кожу головы, и эта боль была единственной реальной вещью в этой искусственной, стерильной пустоте. Мир сжался до этих четырёх стен. Снова. На миг ей показалось, что поверхность, лагерь, бойня — было лишь чудовищно ярким, мучительным сном, от которого она наконец-то проснулась. Но нет. Её тело помнило каждую царапину, каждый ушиб и сломанную кость. А душа ныла от ран, которые не зашить бинтами. Где Айзек? Истекает ли он кровью в медблоке, или его страдания кончились? Кевин, наверное, в инженерном отсеке, с головой погружён в работу, стараясь забыть. А Нова? Мика? Что с ними? Её мысли метались, как звери в клетке, не находя выхода. Взгляд упал на знак змеи и оливковой ветви, изображенный на стене. Их всю жизнь учили, что змея — это мудрость, обновление. Но вдруг до Теи дошло, что это только часть правды. Змея означала что–то более явственное — коварство.  Канцлер предлагал ей стать винтиком в его отлаженной, лживой машине.  Стать такой же, как он, как все они. Тея медленно сжала кулаки на груди, чувствуя, как под подушечками пальцев проступает ровный, навязчивый пульс. Нет. Какой бы ни была цена, какой бы безнадёжной ни казалась ситуация — она не станет частью этого. Она не поддастся жестокости этих людей. Пока она дышит, пока эта искорка тлеет, игра не окончена. И первое, что ей нужно было выяснить, — что случилось с остальными. И где, чёрт возьми, он.