ЧАСТЬ III. КОКОНЫ

Артём тянул до последнего. Он пытался сопротивляться, держаться за остатки нормальной жизни, но понимал: всё рушится. Камера разбита, фотографии исчезли, но образы остались. Он уже не мог смотреть на белые простыни, на паутину в углу, даже на облака в небе — всё это казалось нитями, всё это влекло его обратно.

Ночи стали невыносимыми. Сны были настолько реальны, что он просыпался с криком, хватаясь за горло, чувствуя ткань на лице. Иногда он вставал утром и находил на руках новые следы: красные полосы, как от верёвок.

Он перестал отвечать друзьям, не выходил на звонки матери. Сидел дома, курил в темноте и ждал. Но самое страшное — он начал хотеть вернуться. Хотеть увидеть фигуру снова. Хотеть услышать её шёпот вблизи, а не сквозь сон.

На третий день этого безумного желания он собрался. Взял фонарь, новый фотоаппарат, бутылку воды и отправился. На вокзале купил билет до знакомой станции. Никто не смотрел на него, но ему всё равно казалось: люди чувствуют, что он чужой.

Когда автобус довёз его до деревни, солнце уже клонилось к закату. Полуразрушенные дома выглядели так же, как в первый раз: чёрные дыры окон, гнилые заборы, красная рябина. Но теперь здесь было тише. Даже ветер не шевелил листья.

Артём прошёл сквозь деревню и свернул на тропу. Белые тряпки на ветках снова показались ему знаками. Он шёл по ним, и каждая ткань будто слегка шевелилась, когда он проходил мимо.

Чем дальше он шёл, тем сильнее чувствовал: лес ждёт его.

Кладбище встретило его мёртвой тишиной. Саваны на деревьях висели неподвижно, будто замерли, предчувствуя его приход.

Артём остановился, закурил. Дым расплывался в холодном воздухе, но не уносился ветром. Казалось, весь воздух стоял, не двигаясь.

— Я пришёл, — сказал он вслух.

Голос прозвучал глухо, будто из-под земли.

И саваны зашевелились. Сначала чуть-чуть, потом всё сильнее. Белые полотнища качались, соприкасались, и из этого движения возник тихий шорох. Артём узнал его сразу — тот самый, что преследовал его в квартире.

Он сделал шаг вперёд, и ноги дрожали.

Вдруг один из саванов раскрылся. Артём замер. Внутри висел кокон, полупрозрачный, и в нём — человек. Его глаза были закрыты, губы чуть шевелились, будто он говорил во сне. Руки прижаты к телу, всё обёрнуто белыми нитями.

Артём хотел отшатнуться, но вместо этого подошёл ближе. Его тянуло. Он смотрел на лицо внутри — и вдруг понял, что знает этого человека. Это был мужчина, похожий на того старика из электрички, который рассказывал про саваны.

Губы в коконе шептали:— Останься… останься с нами…

Артём зажал уши руками, но звук продолжал проникать внутрь, будто звучал прямо в его голове.

Он отскочил назад, но споткнулся о корень и упал. Когда поднял глаза, увидел: теперь вокруг раскрылись десятки коконов. В каждом — человек. Мужчины, женщины, дети. Их лица были бледными, глаза закрыты, но губы двигались. И все они шептали одно и то же.

— Останься… останься…

Артём в панике рванулся прочь, но лес не выпускал. Тропа заворачивала сама в себя, и через несколько минут он снова вышел на ту же поляну. Коконы качались на ветру, и теперь он видел их ещё больше. Целая стена из человеческих тел, завернутых в ткань.

И среди них — знакомые лица. Его мать. Его первая любовь. Его сосед по лестничной клетке. Все они смотрели на него сквозь полупрозрачные покровы и шептали.

— Сынок… — губы матери дрогнули. — Сынок, иди сюда…

Артём вскрикнул. Он понимал, что это невозможно, но сердце разрывалось. Он сделал шаг вперёд.

В этот момент из центра кладбища появился он.

Ткач.

Фигура высокая, тонкая, вся укутанная в белое. Лицо скрывала ткань, и под ней что-то шевелилось, клубилось. Из длинных рук свисали нити, и они скользили к земле, к деревьям, к коконам. И коконы отзывались, дёргались, как будто оживали.

Ткач медленно поднял руку, и все шёпоты сразу смолкли. Наступила тишина, в которой Артём услышал только собственное дыхание.

— Ты вернулся, — сказал голос. Но слова прозвучали не ртом, а прямо в голове.

Артём отшатнулся, но не смог отвести глаз.

— Ты уже часть нас, — продолжал голос. — Нити на тебе. Ты чувствуешь их. Ты видел их.

И Артём понял — это правда. Он вспомнил белые полосы на коже, след на щиколотке. Всё это были метки.

— Я не хочу, — прошептал он.

Фигура наклонила голову. Из-под ткани показались тонкие чёрные пальцы, и они дёрнули нить. Один из коконов распахнулся, и из него выпала женщина. Её тело было сухим, словно высохшим, глаза пустыми. Она упала на землю и осталась неподвижной.

— Так будет с каждым, кто сопротивляется, — сказал голос. — Но ты другой. Ты уже слышишь нас.

Саваны вокруг снова зашептали. Шёпот становился всё громче, складывался в хоровое пение.

— Останься… останься…

Артём зажал уши, но голос звучал внутри. Он чувствовал, как нити касаются его кожи. Они были холодными, но мягкими, и каждый раз, когда они касались, у него возникало чувство, будто он погружается в сон.

— Я не… — попытался он возразить, но язык словно прилип к небу.

Ткач сделал шаг к нему. И в этот момент Артём понял: если он не уйдёт сейчас, то никогда не выйдет отсюда.

Он рванулся в сторону, прорвал завесу саванов, побежал сквозь лес. Ветки били по лицу, ноги вязли в земле, но он бежал, пока не выскочил обратно на просёлочную дорогу.

Остановившись, он обернулся. Лес стоял тихий. Саванов не было видно. Но он знал — они там.

Он опустился на землю, хватая ртом воздух. В груди всё дрожало, сердце било так, будто хотело вырваться наружу.

И вдруг понял: в руке он всё ещё сжимает тонкую белую нить. Она не рвалась, не исчезала. Она тянулась в сторону леса.

Артём бросил её на землю, но нить не упала — плавно потянулась обратно к деревьям, словно её кто-то держал с другой стороны.

Он закрыл лицо руками и знал: от этого уже не сбежать. Нить связывала его с кладбищем. Он уже был частью сети.

---

В ту ночь он снова не смог уснуть. Лёжа в пустой комнате деревенского дома, куда он зашёл переждать, он слышал, как нити шуршат по полу. Они ползли к нему, обвивали кровать, касались кожи. Он рвал их руками, но они появлялись снова.

И среди шёпотов он слышал главное:

— Скоро… скоро ты будешь с нами…