ЧАСТЬ II. НИТИ МЁРТВЫХ

Артём не сразу понял, как вернулся домой. В памяти остались лишь обрывки: автобус, шум электрички, толпа людей, которые казались слишком живыми и слишком громкими. Всё происходило как во сне. Мир вокруг будто не касался его.

Когда он закрыл дверь квартиры и сел на пол, камера всё ещё висела у него на шее. Он медленно снял ремень, положил её перед собой и смотрел, как на чёрном корпусе блестят царапины. От рюкзака и фонаря не осталось следа — они так и остались там, в лесу. Но это его не волновало. Главное — камера у него.

Пальцы дрожали, когда он включил её. Экран засветился, и он начал пролистывать снимки. Деревня, рябина, покосившийся крест. Кладбище, саваны на ветру. И потом — то самое. Фигура посреди поляны, белая, вытянутая. На фото её лицо скрывала ткань, но под ней что-то шевелилось, словно в объектив попали не люди, а личинки. Нити из её рук тянулись к деревьям, а некоторые — прямо к объективу.

Артём резко выключил камеру, будто это могло стереть изображение из памяти. Но оно осталась. Даже стоило ему моргнуть — фигура всплывала в темноте перед глазами.

Он не спал до утра. Ходил по квартире, курил одну сигарету за другой, включал телевизор без звука, лишь бы не оставаться в полной тишине. В тишине он снова слышал то, что началось там, в лесу: шёпот. Сначала тихий, потом нарастающий, будто кто-то тянулся к нему из глубины квартиры.

— Останься… — шуршало где-то под потолком. — Мы ждём тебя…

К утру он уснул прямо на диване. Сон пришёл тяжёлый, липкий. Ему снилось, что он снова стоит на кладбище. Саваны качаются, тянутся руками. А он сам уже внутри одного из них, и через полупрозрачную ткань видит — вокруг висят такие же коконы, и в каждом кто-то дышит, тихо и мучительно.

Проснувшись, он ощутил липкий пот на коже. В комнате было холодно, окно закрыто, но по полу лежала тонкая белая нить. Она тянулась от дивана к двери. Артём провёл по ней рукой — мягкая, как паутина. Но когда он сжал пальцы, нить распалась в прах.

Он убеждал себя, что это галлюцинация. Сон, нервное истощение, всё что угодно. Но потом взял камеру и снова включил её.

Последний кадр изменился.

Фигура на поляне стояла ближе, чем раньше. Руки вытянуты вперёд, нити уже почти касаются объектива.

Артём выронил камеру. Она упала на пол, батарейный отсек открылся, крышка сломалась. Но экран мигнул, и фото всё равно осталось.

В этот день он не выходил из дома.

Неделя прошла, как в тумане. Артём перестал фотографировать, почти не отвечал друзьям. Сидел в квартире, закрыл все шторы, пил дешевое вино и пытался забыться. Но каждую ночь приходили сны. Они становились всё длиннее и яснее.

Он снова и снова оказывался на кладбище. Саваны качались на деревьях, а фигура стояла в центре, терпеливо ждала. Иногда он видел лица в коконах — и среди них знакомые. Отец, умерший пять лет назад. Соседка с лестничной площадки. Девушка, которая бросила его ещё в университете. Они смотрели сквозь ткань, и их губы шевелились в унисон: «Останься…»

Каждое утро он находил новые нити. На полу, на подоконнике, в ванной. Тонкие, белые, почти невидимые. Он убирал их, сжигал зажигалкой, но на следующий день они появлялись снова.

Однажды он проснулся от того, что что-то касалось его лица. Он вскочил и понял: к щекам липнет ткань. Полупрозрачная, мягкая, пахнущая сыростью. Он сорвал её, отшвырнул, и ткань тут же исчезла. Но на коже остался след, как от ожога.

Одержимость росла. Артём снова и снова открывал камеру. И каждый раз фигура на фото стояла ближе. Сначала она была в центре поляны, потом у края кадра, потом прямо перед объективом. Нити уже закрывали половину снимка.

На четвёртый день он увидел собственное отражение в коконе за спиной Ткача. Его лицо, искажённое, с закрытыми глазами.

Артём закричал и швырнул камеру в стену. Она разлетелась на куски, экран погас. Но через несколько секунд из обломков выступила тонкая белая нить, тянущаяся прямо к его ноге.

Он сбежал из квартиры. Бежал по лестнице, едва не падая, выскочил на улицу. Люди оглядывались, кто-то выкрикнул ему вслед, но он не слышал. В голове звенело одно: уйти, спрятаться, сбросить это.

Он уехал на вокзал, купил билет в соседний город и всю дорогу сидел, прижимая голову к стеклу, молясь, чтобы шёпот не догнал его.

Но он не знал, что это нельзя оставить позади.

В гостинице, куда он заселился на ночь, было тихо и чисто. Белые простыни на кровати, бледный свет фонаря за окном. Артём лёг, вымотанный, и впервые за неделю почти поверил, что сможет уснуть спокойно.

Проснулся он среди ночи. В комнате пахло сырой землёй. Он медленно сел и увидел: простыня на кровати потемнела, стала грубой, влажной. На потолке качались длинные ленты ткани, как саваны.

Посреди комнаты стояла фигура. Та самая. Ткач. Его лицо по-прежнему скрывала ткань, но теперь Артём видел — под ней что-то медленно двигается, перекатывается, словно тысячи маленьких тел. Из рук фигуры тянулись нити. И одна из них уже касалась его ноги.

Артём завопил, рванулся, сорвал нить. Она распалась в прах, но на коже остался кровавый след. Он схватил куртку и выскочил из гостиницы босиком.

Ночь была холодной, улицы пустыми. Он бежал, не разбирая дороги, пока не оказался у железнодорожных путей. Там он упал на колени и долго сидел, дрожа, пока рассвет не осветил город.

Утром он вернулся в гостиницу за вещами. Но комната выглядела так, будто в ней никто не ночевал. Простыни чистые, белые, никаких следов. Только на его щиколотке краснел ожог в форме петли.

Он понял: бежать бессмысленно.

Ткач шёл за ним.

И самое страшное — он не просто звал. Он тянул. Каждую ночь сильнее. Каждую ночь ближе.

Вечером Артём сидел у окна и смотрел на город. Люди шли по улицам, смеялись, разговаривали, не подозревая, что рядом существует что-то иное, чужое. А он был отмечен. На его кожу уже легли нити, и они не отпустят.

В темноте он снова услышал шёпот. Не из углов, не из потолка. Прямо изнутри.

— Останься… — говорил голос. — Останься с нами…

Артём сжал голову руками, но шёпот не стихал. Он понял: либо он вернётся туда сам, либо Ткач придёт за ним.

И где-то в глубине сознания он уже знал, что скоро выберет первый вариант.