Глава 6

Двенадцать лет назад

Мальчик лет десяти сидел на крыше многоэтажного панельного дома. Его ноги болтались в воздухе, пытаясь согреть друг друга от слабого осеннего ветра. В руках у него была сигарета, которую он потягивал с перерывами в несколько секунд. Он наблюдал за тем, как дым изо рта поднимается вверх, и представлял, что это дым извергается из одной из скал маленького города. От раздумий его отвлекли звуки, раздавшиеся позади. Не успел он повернуться, как на лице появилась обнадёженная улыбка.

— Андреа! — потушив сигарету, мальчик бросился в объятия старшего брата.

Парень, чуть младше двадцати лет, поднял его на руки и прокрутил в воздухе.

— Я ждал тебя два часа. Думал, ты не придёшь, — опускаясь на землю, воскликнул брюнет, говоря на чистом итальянском.

— Немного задержался, малой, — потеребив волосы братишки, парень прошёл к краю крыши и уселся, опустив ноги вниз. — Вам в школе не объясняют, что курить вредно?

— Я не знаю. Редко туда хожу, — усаживаясь рядом с братом, мальчик протянул ему пачку сигарет.

— Я в твоём возрасте в песочнице играл, — с усмешкой заметил старший, зажигая сигарету.

Младший несколько секунд молча смотрел на брата, обдумывая его слова.

— Тебе в моём возрасте не приходилось жить с ублюдками, — внезапно выругался он.

Андреа понял, что задел его за живое. Он также понимал, что брат прав. У него не было права сравнивать их жизни.

— Финн, — сожалея, обратился он. — Это всё скоро кончится. Я ведь пообещал тебе.

— Я знаю.

— Я заберу тебя от них, — Андреа достал из кармана кнопочный телефон и стал листать фотографии. — Помнишь, я говорил тебе о друге, который живёт в Америке? Он согласился принять тебя у себя, как только я найду работу и смогу оформить над тобой опеку.

Глаза младшего округлились от шока. Без промедления он накинулся на брата с объятиями. Америка была его мечтой с пяти лет. Его детское сердце верило, что это страна возможностей, рисков и, самое главное, свободы. Когда-то его в этом убедила одна белокожая женщина с телевизора.

— Но надо подождать, Финн. Не всё так сразу.

Следующие несколько минут они молча сидели, глядя на холмы. Финн уже представлял свою жизнь в Америке. Его мечта казалась такой близкой. Он едва сдерживал улыбку, но мысли его были где-то в Калифорнии. Он представлял, как встретится с той самой женщиной с экрана, как прославит своё имя. Андреа видел, как горят глаза брата, и слегка жалел, что дал ему такую надежду. В его душе поселился страх разочаровать младшего, но он продолжал с теплом наблюдать за его лицом.

Доброта в его глазах исчезла, когда он заметил на шее Финна синяк — тёмное пятно с отчётливыми следами зубов.

— Что это? — отодвигая воротник брата, Андреа пытался разглядеть пятно.

— Ничего, — оттолкнув брата, огрызнулся Финн.

— Снимай свитер, — резко потребовал Андреа, пытаясь снять с брата одежду.

Лицо парня наполнилось гневом, когда он увидел на теле ребёнка, в районе рёбер и сосков, ещё несколько таких следов. Это было даже сложно назвать синяками — скорее гематомы, настолько они были ужасны.

Младший быстро натянул свитер обратно и отсел подальше. Ему было неприятно такое грубое прикосновение к своему телу.

— Откуда это, чёрт возьми?

— Подрался с мальчишками из школы, — кратко ответил Финн.

— Не ври! Какой придурок хотел тебя сожрать?

— Поэтому я прошу тебя забрать меня отсюда! — закричал мальчик. — Я больше не могу там находиться!

— Финн, что они делают с тобой? — Андреа смотрел на брата, сжав кулаки до боли.

***

Октавия и Каэлан провели в Барселоне ещё несколько дней перед тем, как вернуться домой в Калифорнию.

Чезаре тоже остался в Барселоне, но, чтобы обезопасить себя, предпочёл укрыться в одном из пентхаусов своей матери. Брат с сестрой, освободив отель, решили заехать в семейный особняк. Но даже под одной крышей они не сказали друг другу ни слова. Октавия не раз пыталась завести разговор с братом, но Каэлан лишь молча уходил, оставляя её в одиночестве, или вовсе исчезал на ночь, отправляясь развлекаться с друзьями.

Исадора Град тоже осталась с ними, поселившись в их доме. Каэлан, будто специально, демонстративно общался с Изи — отвечал на её вопросы, смеялся над её шутками, делал всё, чтобы подчеркнуть свой гнев на сестру. Каждый раз, когда Исадора пыталась завести разговор о его отношениях с Октавией, он отказывался обсуждать это, а его лицо наполнялось отвращением при одном упоминании имени сестры.

В отношениях Октавии и Каэлана всегда было всё: от нежной привязанности до яростных ссор.

Для Октавии Каэлан был опорой — кем-то, кто, несмотря на всю свою сложность и суровость, всегда будет стоять за неё горой. Она знала, что за его холодной внешностью скрывается сердце, которое бьётся ради семьи. Для Каэлана же Октавия была источником не только света, но и раздражения. Её импульсивность, упрямство и непреклонность порой шли вразрез с его принципами, вызывая конфликты.

Но в этом и заключалась их сила. Каэлан защищал сестру не потому, что считал её слабой, а потому, что понимал: она — его единственная связь с этим миром, единственное, что напоминало ему о том, зачем он борется.

Для самой Октавии Каэлан был зеркалом её собственных страхов и сомнений. Иногда она считала его слишком жестоким, слишком зацикленным на их общем прошлом, на боли, которую они пережили вместе. Хотя и сама так и не сумела оправиться от этого. Но она знала, что если кто-то в этом мире и способен по-настоящему любить, то это он. Пусть он и скрывал свои чувства под непроницаемой маской.

Их ссоры могли длиться неделями, но в самые тяжёлые моменты они неизменно находили друг друга. Они были больше, чем брат и сестра. Они были частью одной души, одним целым. Они делили одну жизнь на двоих, одно сердце на одну боль. Они даже начинали этот путь вместе, в одной утробе.

Каэлан часто говорил:— Мы с тобой, О, как две стороны одной монеты. Разные, но неразделимые.

Октавия всегда хранила эти слова в своём сердце. Но сейчас она боялась, что их отношения с братом подошли к концу. Что он никогда не сможет её простить. Удар, нанесённый ей и Чезаре, для Каэлана был двойным, ведь, как и Октавия, Чезаре был дорог ему.

Девушка мысленно благодарила брата за то, что он до сих пор ничего не рассказал отцу. Она понимала, что Каэлан наверняка убедил Шона и Джордана тоже держать всё в тайне. Но мысль о том, что брат лишь оттягивает момент разрушения её репутацию в глазах отца, и расскажет ему сразу после их возвращения в Калифорнию, не давала ей покоя.

Тревога, смешанная с болью от его молчания, мешала ей дышать полной грудью. Даже Исадора, её близкая подруга, не могла утешить её. В добавок ко всему из её головы не выходили слова Финна.

Октавия сидела на краю кровати, ссутулившись и крепко обхватив себя за плечи, словно это могло защитить её от шквала эмоций, который бушевал внутри. Комната была тиха, если не считать глухого шума волн за окном. Она чувствовала, как её сердце разрывается на части, как обида, злость и вина переплелись, образуя клубок, который она не могла распутать.

Она закрыла глаза, но это только ухудшило положение. Вспоминались слова Финна, его выражение лица, его взгляд, наполненный болью и гневом. Казалось, он вывернул её душу наизнанку, и теперь она лежала перед ним обнажённой, с каждой трещиной и шрамом на виду.

"Почему всё всегда должно быть так сложно?" — мысленно проклинала она себя. Её любовь к Финну всегда была огнём — ярким, всёпоглощающим, но в то же время опасным. А теперь она ощущала, что этот огонь сжёг её изнутри, оставив только пепел.

Ей было больно не только из-за его слов, но и из-за осознания, что она сама поставила их в это положение. Каждый шаг, каждое действие, каждое её слово вели их к этому моменту.

Она хотела ненавидеть Финна за его резкость, за то, как он умел задеть её до глубины души, но понимала, что больше всего ненавидит себя. За то, что не смогла быть честной. За то, что допустила, чтобы их чувства разрушились, как корабль, налетевший на рифы.

Октавия почувствовала, как по её щеке скатилась первая слеза. Потом вторая. Сначала тихо, а затем сдавленные всхлипы превратились в рыдания. Она плакала за всё: за их ссору, за то, что они стали друг для друга чужими, за ту любовь, которая теперь казалась потерянной.

Она знала, что Финн тоже страдает, что в его гневе скрывается та же боль, которую она чувствует. Но она не знала, хватит ли у них сил снова собрать осколки, чтобы стать чем-то цельным.

"Я всё разрушила," — подумала она, утирая слёзы дрожащей рукой. Но в глубине души, где-то в самом тёмном уголке, ещё теплилась надежда. Надежда, что, несмотря на всё, они смогут найти путь друг к другу.

***

Парень сидел на сиденье самолёта, его голубые глаза были устремлены на облака, словно мысли тоже парили где-то там, вдали. Он уже пожалел о всем случившимся, но гнев всё ещё не утихал. Ему смутно помнилось, какие слова он наговорил близким, но в памяти отчётливо стояли их лица после сказанного им. Он не знал, что больше угнетает его: то, что он отреагировал слишком резко, или то, что посторонние стали свидетелями их семейного разлада. Внутри него, как всегда, боролись две личности.

- Кэл, - раздался женский голос.

В этот раз в самолёте было всего два пассажира. Октавия и Каэлан не стали долго задерживаться в Барселоне и вылетели через несколько дней после праздника. Чезаре решил остаться в Испании и собирался присоединиться к брату с сестрой уже в Лондоне, когда те приедут к новому учебному году в Эвервуде. Исадора же улетела в Париж, куда её вызвал отец по делам бизнеса.

Каэлан не поднял глаз и проигнорировал сестру.

— Каэлан! — повторила она, толкнув его в плечо. — Нам нужно поговорить!

— Успокойся, Октавия, — прошептал он, не глядя на нее.

Голова ещё гудела после вчерашней пьянки с друзьями, и он всеми силами старался показать своим видом, что нуждается в покое.

— Я не расскажу отцу ничего.А теперь, пожалуйста, оставь меня одного, — произнёс он нервно, закрыв глаза.

Слова брата заставили девушку выдохнуть с облегчением, но выражение его лица и тон голоса вновь привели её в замешательство.

— Но больше никогда не смей так делать, — добавил он тихо.

— Я не буду, — едва слышно ответила она.

Почувствовав неуверенность в её голосе, Каэлан выпрямился и посмотрел прямо ей в глаза.

— Я серьёзно, Октавия. Больше никогда. Ты уже посеяла между нами недоверие. И не дай бог тебе или Чезаре довести до того, чтобы мне пришлось рассказать отцу обо всем... Это будет на вашей совести — как то, что произошло в тот вечер между тобой и Чезом, или то, что, вероятно, длится уже давно, хер его знает.

— Я знаю, Каэлан, знаю, что ты не упустишь шанса рассказать, - огрызнулась она, не сдержавшись.

— Шанса? — он усмехнулся, но в его взгляде не было ничего, кроме ярости. — Ты хоть понимаешь, в каком положении ты заставил меня оказаться? Каким раком мне придется встать перед Шоном и Джорданом, чтобы они не донесли отцу или вообще не растрезвонили всему свету?

Его слова больно ударили по её сознанию, заставив почувствовать еще большую вину.

— Если бы дело было только в отце,Октавия... Если бы. Ты знаешь, какойЧезаре. Я не представляю, какие сказки он мог тебе наплести, чтобы ты согласилась на это, но знай — если ты не прекратишь это, он обязательно сделает тебе больно. — Каэлан встал со своего места и подошел ближе к сестре. — А когда он это сделает, ты знаешь, что будет. Я убью его. Он даже пискнуть не успеет. Не доводи до этого ни меня, ни себя.

Каэлан не блефовал. Он действительно был готов убить кого угодно за свою сестру.