Глава 10. Юн Со-ён раскрывает карты

Глава 10. Юн Со-ён раскрывает карты

Юн Со-ён ждала его в маленьком кафе в районе Самчхон-дон, недалеко от дворца Кёнбоккун. Это было туристическое место, где днём толпились японцы и китайцы с зонтиками от солнца. Идеальное место для тайной встречи — никто не смотрит на лица, все смотрят на дворцовую стену.

Кан вошёл в кафе в 15:03. Он переоделся в сухую одежду, которую купил в дешёвом магазине на заправке (футболка с надписью «I ❤️ Seoul» и серые спортивные штаны). Выглядел он, как бомж. Но Юн Со-ён, увидев его, не улыбнулась. Она сидела за дальним столиком, перед ней стояла чашка зелёного чая и толстая коричневая папка.

— Вы выглядите ужасно, — сказала она вместо приветствия.

— Я только что чуть не умер, — ответил Кан, садясь. — Ли Хэ-вона убили. Люди вашего мужа.

Юн закрыла глаза на секунду, потом открыла.

— Я знаю, — сказала она. — Я слышала новости. Официальная версия — «перестрелка при задержании подозреваемого в незаконной игорной деятельности». Но я знаю правду. Муж звонил мне час назад. Он сказал: «Ты следующая, если не прекратишь встречаться с детективом».

— Почему вы не боитесь? — спросил Кан.

— Потому что бояться уже поздно, — она открыла папку. Внутри были фотографии. Десять. Женщины. Разного возраста — от 25 до 50 лет. Разной внешности. Но всех их объединяло одно: они были красивы. И все они были мертвы.

— Это те, кого убил мой муж, — сказала Юн. — Я собирала эти фотографии три года. Ри Су-ён — одиннадцатая. Но она была особенной.

— Чем?

— Она была не просто переводчицей. Она была связной. Она передавала информацию между «Самидон» и Севером. Мой муж убил её, потому что она решила продать архив открыто. Не Северу, не Югу, а всем. Она хотела выложить всё в интернет. На торрент-трекер.

Кан присвистнул.

— Самоубийство. Если бы архив попал в открытый доступ, рухнуло бы правительство.

— Рухнула бы вся система, — поправила Юн. — Не только правительство. «Самидон» контролирует экономику, армию, суды. Без архива они бессильны. Поэтому они убили Ри Су-ён. И убьют любого, кто приблизится к бункерам.

— Тогда зачем вы даёте мне эту папку? Вы подписываете себе смертный приговор.

Юн посмотрела на Кана долгим взглядом. В её глазах была не только боль. Была решимость.

— Потому что я беременна, — сказала она. — У меня будет девочка. Я не хочу, чтобы она выросла в мире, где правда стоит тридцать семь секунд тишины. Я хочу, чтобы она выросла в мире, где убийц сажают в тюрьму. Даже если для этого я должна умереть.

Кан молчал. Слова застревали в горле. Он смотрел на фотографии десяти мёртвых женщин и понимал, что держит в руках не просто улики. Он держит в руках жизнь будущего ребёнка.

— Я не дам вам умереть, — сказал он наконец. — Я обещаю.

— Не обещайте, детектив. Обещания убивают чаще, чем пули, — она подвинула к нему папку. — Здесь всё, что я знаю о «Самидон». Адреса, имена, фотографии, номера счетов в швейцарских банках. И ещё кое-что.

Она достала из сумочки маленькую флешку — чёрную, без опознавательных знаков.

— Это копия части архива. Не всего. Только за 2002 год. Только о девочке. Муж хранил это на своём домашнем компьютере. Он думал, что я не знаю пароль. Но я знаю. Я слушала, как он бормочет во сне.

— Что на флешке?

— Запись разговора в бункере. 14 июня 2002 года. За день до того, как нашли тело. Три голоса. Сон Чжэ-вон. Дон Хёк-чэ. И третий. Тот, чьё имя никто не знает. Он говорит на флешке. Вы услышите его голос.

Кан взял флешку. Она была тёплой от пальцев Юн.

— Вы слушали? — спросил он.

— Да. Один раз. Не могу больше. Вы услышите, почему.

Кан кивнул, спрятал флешку в карман.

— Что теперь будет с вами? — спросил он.

— Я уеду в Канвондо. У меня там домик в горах. Муж не знает о нём. Я буду ждать. Если вы выиграете — я вернусь. Если нет... — она не закончила.

Она встала, надела тёмные очки и вышла из кафе. Кан остался сидеть, глядя на остывший зелёный чай.

Через десять минут он вышел на улицу. Дождь кончился. Впервые за несколько дней выглянуло солнце. Оно светило холодно, по-осеннему, без тепла. Но Кану показалось, что это знак.

Он сел в машину, вставил флешку в USB-порт и включил запись.

Из динамиков раздался голос. Сначала шипение. Потом мужской голос — низкий, спокойный, почти гипнотический:

— «Девочка знает слишком много. Она записала наш разговор. Диктофон нужно уничтожить. А её... убрать. Но не здесь. Не в Сеуле. В Пхохане. Утопить. Чтобы выглядело как несчастный случай.»

Второй голос — более высокий, нервный. Это был Сон Чжэ-вон:

— «Она же ребёнок, Дон Хёк-чэ. Ей всего девятнадцать.»

Третий голос. Тот, кого Кан не знал. Тихий, ледяной, без всякой интонации:

— «Ребёнок или нет — не важно. Важно, что она угрожает системе. А система важнее любой жизни. Сделайте это. Сегодня ночью. И пришлите мне фото, когда всё будет кончено. Я хочу убедиться, что она действительно мертва.»

Кан выключил запись. Его руки тряслись. Не от страха. От ярости.

Третий голос. Это был не Сон. Не Дон. Кто-то выше. Настолько выше, что они называли его по имени? Нет, они не назвали. Они сказали «система». Но голос... голос показался Кану знакомым. Он слышал его раньше. Но где? Когда?

Он переслушал запись ещё раз. И ещё. И на пятый раз понял.

Этот голос принадлежал человеку, которого Кан видел по телевизору сотни раз. Человеку, чьё лицо украшало обложки газет. Человеку, который сейчас сидел в голубом доме (президентская резиденция) и принимал решения о судьбе страны.

Но Кан не мог поверить. Не мог. Это было бы слишком. Слишком страшно. Слишком цинично.

Он выключил двигатель, вышел из машины и закурил. Он не курил уже десять лет. Но сейчас ему было нужно.

— Твою мать, — сказал он в пустоту. — Твою мать, твою мать, твою мать.

Он знал, что должен сделать. Он должен поехать в Пхохан. Встретиться с Джун-хваном. Сказать ему правду. И вместе они должны решить: публиковать флешку в интернете или идти в бункер за полным архивом.

Оба варианта вели к смерти. Но один из них вёл к правде.

Кан затушил сигарету, сел в машину и поехал на восток, в сторону Пхохана. Солнце садилось, окрашивая небо в кроваво-красный цвет.