Часть 3

Ася родила девочку. Маленькую, сморщенную, с громким криком и цепкими пальчиками. Алексей приехал в роддом с букетом, но его улыбка померкла, когда он узнал, что это дочь. Он хотел сына, которого, возможно, видел продолжением своего творческого пути. "Дочь? Ну... дочь так дочь", – сказал он тогда, и хотя попытался изобразить радость, Ася почувствовала его разочарование острой болью.

Мать Алексея, несмотря на всё тоже ждала внука. Но когда Ася принесла малышку домой, даже самая капризная свекровь не смогла устоять перед крошечным личиком. Она ворчала, требовала внимания к себе, но стоило Асе принести Аллочку (они назвали дочь Аллой), как глаза пожилой женщины теплели. Она нечасто брала внучку на руки из-за слабости, но любила сидеть рядом, смотреть на неё, тихонько что-то бормотать. Эта хрупкая связь между бабушкой и внучкой была, пожалуй, единственным светлым пятном в том трудном периоде.

Спустя четыре года матери Алексея не стало. Это было облегчением для всех – и для нее, уставшей от боли, и для Аси, измотанной уходом и постоянным напряжением. Но уход свекрови не вернул в дом покой. Алле уже четыре, она ходит в садик, смешливая и бойкая девочка с глазами Аси и вздернутым носиком Алексея. Но Ася постоянно беспокоилась. О дочери, конечно, но еще больше – о муже.

Алексей стал совсем холодным. Усталость от неустроенности, смерть матери, возможно, давнее разочарование... или просто полное погружение в свой мир. Он почти не участвовал в жизни Аллы. Мог посидеть рядом, пока она рисует, но никогда не играл с ней, не читал на ночь, не гулял в парке. Вся забота о ребенке легла на плечи Аси.

Хуже того, несколько месяцев назад Алексей ушел с той небольшой, но стабильной работы, которая хоть как-то помогала сводить концы с концами. Сказал, что ему нужно полностью посвятить себя искусству. Теперь он только рисовал. Денег стало еще меньше. Асе пришлось найти вторую работу, чтобы хватало на самое необходимое – еду, садик Аллы, оплату счетов. Она крутилась как белка в колесе, уставала так, что порой не было сил даже улыбнуться дочери.

Но самой большой странностью Алексея было то, что он рисовал. В последнее время это были исключительно обнаженные люди. Не классические студийные этюды, нет. Эти тела на холстах и эскизах казались... мертвыми. Или чужими. Холодные, безжизненные позы, пустые глаза, искаженные пропорции. Это было жутко.

Асю пугало это. Пугала одержимость Алексея этими странными, холодными телами. Это было так далеко от того света и тепла, которые были в его ранних работах. Казалось, он перестал видеть в человеке душу, только плоть – и ту какую-то неприятную, отталкивающую. Она видела его эскизы, лежащие повсюду в мастерской, и каждый раз её охватывал озноб. Это не просто искусство. Это что-то больное. И это напоминало ей ту давнюю просьбу позировать обнаженной, только теперь это ощущение неправильности и отчуждения стало абсолютным. Она старалась не смотреть на его работы, не спрашивать о них.

Однажды вечером Ася, как обычно, забрала Аллу из садика. Усталая после двух работ, но с улыбкой для дочери. Дома их ждала привычная рутина: разогреть ужин, накормить Аллу, помыть посуду, поиграть с ней немного перед сном, искупать, почитать сказку. Алексей сидел в мастерской, откуда доносилась тишина – не звуки работы, а именно отсутствие звуков, что было еще более гнетущим. Он вышел только к ужину, молча поел и вернулся обратно.

Уложив Аллу, Ася почувствовала себя совершенно опустошенной. Дом казался огромным и пустым, несмотря на то, что они были втроем. Она зашла в спальню. Было уже поздно. Алексей спал, отвернувшись к стене. Они давно перестали быть друг для друга кем-то кроме соседей по квартире, живущих по разным графикам и с разными интересами.

Прежде чем лечь, Ася машинально оглядела комнату. На мольберте, который Алексей иногда приносил из гаража, если работал над чем-то важным или хотел, чтобы работа "повисела" перед глазами, стоял новый холст. Он был накрыт тканью, но край её немного сбился. Что-то заставило Асю подойти. 

Возможно, предчувствие, возможно, просто усталое любопытство.

Дрожащими руками она медленно сняла ткань.

То, что она увидела, повергло её в абсолютный шок. На холсте было изображение обнаженной женщины. Не просто обнаженной – искаженной, с пустыми глазами, в какой-то неестественной, болезненной позе. Но дело было не только в этом. Дело было в лице. Оно было тщательно выписано.

Это было лицо Аси.

Её собственный образ, но лишенный жизни, изуродованный чьим-то болезненным взглядом, выставленный напоказ в этой жуткой, незнакомой ей форме. Она стояла, оцепенев, чувствуя, как холод пробегает по венам. Это не просто картина. Это было что-то личное, страшное, что-то, что говорило о том, как он видит её сейчас. Или как видит себя рядом с ней.

Всё её беспокойство последних лет, все смутные страхи о его одержимости, о его холодности, о том, что он теряет связь с реальностью – всё это обрушилось на неё в один миг. Она смотрела на холст, потом на спящего мужа, который казался таким чужим в этот момент, и понимала – это конец. Конец чего-то важного. И она не знала, что делать дальше. 

Мир вокруг неё рухнул.