Глава 2

В один из томных дней ожидания своего любимого, Элизабет направилась в церковь святого Марса. Камень под её ногами был холоден даже сквозь плотную подошву. Торг Святого Марса, вопреки обещаниям пышности, прошёл тягостно для всех слоёв общества. Не было ни привычного гула торга, ни азартного спора за лучший товар. Горожан, пришедших на площадь, стояло мало, и они сбились кучками, не смея поднять глаз выше мостовой.Причина висела в центре рыночной площади на грубом деревянном эшафоте: три обугленных столба с остатками железных цепей. «Вороньи жёрновья» — орудия позора и скорой казни для мародёров и дезертиров. Их установили по указу королевского прево, сразу после закрытия торгов, в назидание и для успокоения благородных гостей, чьи обозы всё чаще стали подвергаться нападениям на дорогах.Сам торг свёл на нет все надежды. Купцы из соседних городов привезли не шёлк и специи, а дешёвую соль да гвозди для починки. Вместо оживлённого обмена шли слухи: о том, что урожай в королевстве сгорел из-за засухи, что в портовом квартале уже открыли казённые хлебные лавки с пайком в половину обычного, а золото утекает на оплату наёмников для новой кампании на границе.Единственным шедевром, на который глазела толпа, оказалась не диковинная ваза или мощная кобыла, а огромная, неуклюжая пушка на деревянном лафете, привезённая литейщиками из столицы. Её чёрное, бездушное жерло смотрело на запад, в сторону тех самых бурых лесов, где бушевало недавнее сражение. Граф Валериан, как поговаривали, долго стоял перед ней с каменным лицом, а после отписал в казну крупную сумму — не за пушку, а на улучшение стен городского форта.Торг Святого Марса не благословил зиму. И теперь это знание висело в воздухе Фалькенбурга плотнее тумана, а запах страха и железа был острее запаха пряного хлеба.Святое место встречало без колокольного звона, без свечного треска, лишь с тяжёлым запахом ладана, впитавшимся в стены за столетия молитв. Свет проникал скупо, ломаясь о витражи, а горожане всё ещё сидели по домам, занимаясь подготовкой к зиме после закрытия рынка.Она шла медленно, беседуя с Алис. Плащ её скользил сквозь скамьи для молитв. У алтаря стоял священник Патер — высокий, в теле, с серебряной нитью в тёмной бороде. Его руки были сложены перед собой. Он прервался ради пожаловавших гостей.— Дочь моя во Христе, — произнёс он мягко. — Редко вы приходите так рано.— Мы пропустили службу в воскресенье, отец, — ответила она, слегка склонив голову.Он кивнул, подходя ближе.— Как замок Рувров? — спросил он без праздного любопытства.— Всё хорошо, — сказала Элизабет ровно. — С графом здоровы, замок спокоен. Мы живём... — она на миг запнулась, подбирая слово, — в согласии.Священник Патер кивнул, этого было достаточно, и некоторое время они стояли в тишине, нарушаемой лишь далёким эхом шагов. Кто-то проходил по боковому нефу.— Я слышал, вы заканчиваете икону для северной церкви, — произнёс он наконец. — Люди ждут её с большим упованием.— Знаю, — ответила Элизабет. — И потому спешу, насколько это возможно, не торопя руку.Он посмотрел на неё пристально, словно взвешивая слова, которые собирался сказать.— Когда вы закончите, — начал он осторожно, — у меня будет к вам ещё одна просьба. Для нашей церкви и прихожан.Элизабет подняла взгляд.— Какой образ? — спросила она тихо.— Милосердия, — ответил отец святой. — Такого, каким вы умеете его видеть.Она молчала несколько мгновений, затем медленно кивнула.— Когда я закончу с северной церковью, — сказала она, — я напишу и для вас.Священник склонил голову, принимая это обещание как услугу.Он сразу заметил в женском взгляде отстранённость и вдумчивость. Элизабет готовилась к молитве, плотно сложив руки.— Графиня, — произнёс он негромко, подходя ближе. — Если сердце просит — исповедуйтесь.Она не ответила сразу. Лишь медленно кивнула и направилась в небольшую каморку за алтарём.Элизабет опустилась на скамью и некоторое время молчала, собирая мысли воедино.Силуэт Патера оставался неподвижным, сливающимся с каменной стеной, и только редкий отблеск света из узкого окна касался его лица, выхватывая морщины. Он не торопил её, ведь слова, сказанные слишком рано, всегда лгут.Девушка провела ладонями по коленям, подминая дорогие ткани.— Раньше я знала, куда веду кисть, — прошептала она. — Знала, зачем ставлю блик, зачем оставляю тень. Теперь же она просачивается сама, без моего дозвола. Я ищу белила и не нахожу в себе желания их взять. Мне кажется... — она запнулась, подбирая дыхание, — мои картины потеряли благодать.Она опустила взгляд, и голос её задрожал:— Что, если, следуя за изменениями в работе, я потеряю ту, чьи работы знают и ждут? Я боюсь не узнать себя в собственных полотнах.Графиня стянула перчатку, оголив бледные пальцы с пятнами краски, въевшимися так глубоко, что их не смывала вода.— Я стараюсь работать быстрее, — призналась она. — Спешка может удержать меня в прежних границах. Пишу ночами, пока замок спит. Иконы... личные картины... я хочу завершить их до первых морозов. Но чем дальше, тем сильнее усталость. И вместе с ней приходит грусть.Она прямо посмотрела на священника.— Отец, внутри образовалась пустота, и я не понимаю, чем её наполнить.Тишина теперь не казалась гнетущей. Напротив, в душе графини дрогнул пульс.Священник, который искал не слово утешения, а истину, спокойно произнёс:— Скажите мне, Элизабет, вы искали покоя у мужа?Она подняла бровь; вопрос коснулся открытой раны.— Я не скрываю от Валериана, что работаю по ночам и устаю. Он знает о моих картинах...Девушка отвела взгляд.— Но у него достаточно забот. Его дела требуют ясности. Я не хочу привносить в его голову сомнения, когда он держит на плечах Фалькенбург. Хочу быть ему равной. Хочу быть сильной духом, как он.Священник тихо вздохнул.— Быть равной — не значит идти порознь. Истинное равенство в том, чтобы идти рядом, позволяя друг другу видеть и горесть.Он задумался.— У вас есть дар, который не исчезает от перемен. Есть воля, есть имя, есть труд, который признан далеко за пределами этих стен. Муж, который любит вас.Элизабет сжала ладонь в кулак, а священник сделал паузу, позволяя словам осесть.— Вам не хватает лишь веры в себя. Вы смотрите вглубь — и пугаетесь собственной глубины.— Он сейчас в другом городе, — сказала она тише. — На светском рауте. Должен вернуться со дня на день.Патер кивнул.— Когда он приедет, — произнёс он мягко, — дайте ему отдохнуть с дороги. А потом изложите мысли. Не наспех.Он посмотрел на неё внимательно, припоминая, сколько судеб встречалось ему под этим куполом.— В браке душа не должна нести бремя в одиночку. И если вы ищете покоя, не бегите от него.Элизабет поднялась со скамьи медленно. Грусть внутри не рассеялась полностью, но теперь она перестала казаться бездонной. Когда Валериан вернётся, она не будет прятаться за полотном.