глава 4. Кровавый бунт, в тишине дома

Она стояла на тумбе у лестницы, прямо рядом с моей дрожащей рукой. Массивная, неподъемная, вырезанная из темного, почти черного хрусталя, который поглощал скупой свет из окна, а не играл им. Семейная реликвия, должно быть. В другой жизни, в другом доме, за этим стеклом могли храниться цветы, подаренные на юбилей, или сухие ветки, поставленные для красоты. Теперь она была просто предметом. Мертвым, холодным, бессмысленным. Или нет. Не совсем бессмысленным. Теперь она была моим шансом. Единственным.

Сердце заколотилось внезапно, яростно, заглушая все мысли, все страхи, все инстинкты самосохранения, кроме одного - бежать. Оно выбивало в грудной клетке дикий, первобытный ритм: "бе-ги, бе-ги, бе-ги." Кровь гудела в ушах, превращая его шаги за моей спиной в отдаленные раскаты грома.

Он стоял ко мне спиной, у окна, потирая переносицу большим и указательным пальцами, как будто задумавшись о чем-то сложном, надоевшем. Его спина, широкая и сильная под тонкой хлопковой футболкой, напрягалась, лопатки сходились и расходились. Мышцы играли под тканью, когда он вел рукой по лицу, напоминая о той грубой, животной силе, что держала меня здесь. Но в этот вырванный из потока времени миг он был просто мишенью. Не хищником, затаившимся в засаде, а препятствием. Преградой на узком пути к распахнутой настежь двери, за которой был воздух, небо, жизнь.

Амелия.

Ее имя пронеслось в сознании не мыслью, а ощущением. Острой, режущей болью в солнечном сплетении. Как молитва отчаявшегося. Как приказ, отданный самому себе. Мозг отключился. Тело, напитанное адреналином до предела, действовало само.

Движение было рефлекторным, выверенным. Я не думала. Два быстрых, крадущихся шага по скрипящему старому паркету. Звук казался оглушительным, но он не обернулся. Рука сама потянулась к холодной, отполированной поверхности. Пальцы обхватили тяжелый, резной поясок вазы. Холод пронзил кожу, будто укол.

Ваза оказалась неожиданно, нечеловечески тяжелой. Я едва не выронила ее, мышцы плеч взвизгнули от непосильной нагрузки. Но страх - лучший допинг. Он влился в жилы жидким свинцом, придал сил. Я вцепилась в хрусталь обеими руками, чувствуя, как узоры врезаются в ладони. Подняла. Руки дрожали, но я занесла ее за голову, как древний воин заносит топор.

Скрип пола под моими ногами был последней каплей. Он услышал. Обернулся.Не резко, не испуганно. Медленно, как будто ему надоела эта игра в кошки-мышки. Его глаза, еще секунду назад затуманенные скукой или раздражением, стали ясными. Острыми. Как два осколка того же хрусталя, выточенные в форме зрачков. Он увидел вазу, занесенную над ним. Увидел мое лицо, искаженное гримасой, в которой смешались ужас и ярость. И в его взгляде не было ни тени страха. Ни-че-го. Только холодное, почти научное любопытство и... усталость. Бесконечная, вселенская усталость.

- «На место»

Успел сказать он. Голос был спокойным, ровным, даже усталым. Не повысил ни на децибел. Но в этом спокойствии крылась такая бездна презрения, что меня передернуло.

Было уже поздно. Целиться было некогда. Я просто обрушила всю тяжесть хрустального снаряда вниз. Всю тяжесть своего отчаяния, всю ненависть, весь накопившийся за эти дни ужас.

Звук был не таким, как в кино. Не звонким, хрустальным перезвоном, а глухим, тупым, влажным. Ужасающе органическим, как удар по спелому арбузу. Ваза не разлетелась на сверкающие осколки. Она, с душераздирающим хрустом, ударилась ему в голову и раскололась пополам. Верхняя часть с грохотом упала на пол и покатилась, издавая жалобный звон. Он не закричал. Он издал короткий, хриплый выдох

- «Ах..»

как будто у него неожиданно выбили из груди весь воздух. Его глаза на миг потеряли фокус, стали стеклянными. Колени подкосились, и он тяжело, как мешок с песком, рухнул на них, одной рукой инстинктивно схватившись за голову. Из-под сжатых пальцев, в черных, чуть вьющихся волосах, тут же показалась темная, густая струйка. Она медленно, неумолимо поползла по виску, сбежала по резко очерченной скуле, задержалась на щеке и капнула на потертый дубовый паркет. Первая капля. Потом вторая.Кровь. Его кровь.

Первым чувством была не тошнота, не ужас. Это была дикая, первобытная победа. Я сделала это. Я ударила. Словно в ответ на эту мысль, из глубины поднялась волна леденящего, тошнотворного ужаса. Я ударила человека. Я пролила кровь. Я раскроила череп живому существу. Руки сами разжались, и вторая половина вазы с глухим стуком упала к его ногам.Но сейчас было плевать. Сейчас надо было бежать.

Я рванулась к двери, споткнулась о край ковра, едва не упала. Распахнула тяжелую дубовую дверь, и холодный зимний воздух ударил в лицо, обжег легкие. Свобода. Я выбежала, не оглядываясь, убегая куда глаза глядят.

Двор. Тихий, заснеженный. Ряды одинаковых, обветшалых двухэтажных домов, похожих на спины спящих зверей. Ни души. Ни машин. Глухая, давящая пустота. Куда бежать? Телефона нет. Денег нет. На мне только легкий свитер и джинсы. Снег хрустел под кроссовками, предательски громко.

Первый дом. Окна заколочены. Второй. Темно. Третий. Заброшен. Я металась, как мышь в лабиринте, чувствуя, как паника сжимает горло все туже. Четвертый дом. На крыльце валялась разбитая бутылка. Я уже хотела проскочить мимо, когда из-за угла, словно из-под земли, выросла тень.

Крепкие руки схватили меня сзади, обхватили так, что ребра затрещали. Я вскрикнула коротко и отчаянно, и начала биться, пытаясь попасть ногой по голени, в пах. Бесполезно. Его хватка была железной.

- «Потише, цветочек»

прошипел знакомый, проклятый голос прямо у уха. Дыхание сбитое, хриплое. Он вел меня обратно, волоком, почти не касаясь земли. Я чувствовала, как по моей шее, по плечу, течет что-то скользкое, теплое. Это пугало больше всего. Его кровь. Она смешивалась с потом на моей коже.

Мы дошли до его дома. Он одной рукой распахнул дверь, другой грубо швырнул меня внутрь. Я упала на пол, ударившись локтем, и тут же откатилась к стене. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Он стоял, прислонившись к косяку, тяжело дыша. Это был Марк. Марк, которому я только что проломила голову. Футболка на его плече была темной, мокрой. Он медленно провел рукой по лицу, смазав кровь по щеке. Его глаза, затуманенные, нашли меня в полумраке прихожей и сфокусировались. Взгляд был четким, острым, лишенным всякой человечности. Капля крови собралась на его подбородке, повисела секунду и упала на пол с тихим щелчком.

- «Ну вот»

прошипел он. Голос был хриплым, звериным, в нем появилась новая нота, не усталость, а холодная, бездонная ярость.

- «Теперь ты испачкалась.»

Он слегка наклонил голову набок, будто изучая редкий, мерзкий экземпляр. Потом сделал шаг ко мне.

Я поползла назад, ударилась спиной о стену. Потом, движимая чистейшим инстинктом, вскочила и рванула на второй этаж, по скрипучей лестнице, сбиваясь, хватая воздух ртом. Из прихожи, снизу, донесся низкий, сдавленный смешок. Он не пошел за мной, это было словно утешение, перед бурей.

Я ворвалась в комнату, которая была моей тюрьмой, и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Я ждала. Прислушивалась к тишине. Ни шагов. Ни звуков. Только мерный, тяжелый скрип полов внизу. Он ходил. Убирал.

Прошло время. Минуты? Часы? Я сидела на кровати, укутавшись в одеяло с головой, пытаясь стать невидимой, раствориться. Кровь на шее засохла, стягивала кожу, напоминая о себе липким, отвратительным чувством. Я пыталась забыть о ней. Стиснула зубы, чтобы они не стучали.

И вот, тихий хлопок двери внизу. Потом шаги. Медленные, уверенные. По лестнице. По коридору. Остановились у моей двери. Ручка повернулась без стука. Дверь открылась.

Он стоял на пороге, уже приведший себя в порядок. На голове свежая повязка, из-под которой пробивался темный сгусток. Лицо было вымыто, но синяк на виске уже наливался сине-багровым цветом. На нем был чистый свитер. Он выглядел... обыденно. И от этого было в тысячу раз страшнее.

Он не сказал ни слова. Вошел. Подошел к кровати. Его тень накрыла меня. Я вжалась в подушки, но бежать было некуда.

Он наклонился, его рука - большая, с выступающими костяшками - схватила мою за запястье. Хватка была стальной. Он рывком притянул меня к краю кровати. Я попыталась вырваться, но было поздно.

Его другой рука сжалась в кулак. Я успела увидеть, как мышцы предплечья напряглись в один миг, короткий и страшный. Удар пришелся точно под диафрагму.

Свет словно погас. Воздух вырвался из легких в беззвучном крике. Я скрючилась пополам, как побитая собака, рот беззвучно ловил воздух, который не приходил. В груди бушевал пожар, спазмы сотрясали тело. Слезы хлынули сами собой, ручьем, от этой чисто физиологической агонии.

Он подождал. Стоял надо мной, наблюдая, как я бьюсь в немом кашле. Ждал, пока первая, самая острая волна схлынет, и я смогу издавать хоть какие-то звуки. Потом наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Я чувствовала его дыхание, оно пахло железом, кровью и мятной жвачкой.

- «Кричи громче»

прошептал он. Его губы почти не шевелились.

- «Можешь орать. Взывай к богу, к соседям, к кому хочешь. Никто не придёт.»

Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в сознание, обжечь его изнутри.

- «А если и придёт...»

он продолжил еще тише, почти ласково.

- «Ты хочешь, чтобы кто-то ещё пострадал из-за твоего крика? Хочешь, чтобы какая-нибудь любопытная старушка или мамаша с коляской увидела то, что ей видеть не надо? Что бы я сделал с ней перед тобой?»

Каждое слово било точнее и больнее любого удара, он констатировал.

- «Она тоже станет проблемой. А проблемы, цветочек, я устраняю.»

Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше, втянуть в себя всю боль и страх. Слезы текли по лицу, но я не собиралась плакать. Не перед ним. Пошел он нахуй. Он этого не достоин. Ненависть, горькая и ядовитая, поднялась из желудка, смешалась с тошнотой.

И он ждал. Стоял, глядя на меня, как на разбитую игрушку. Потом провел рукой по голове, посмотрел на пальцы, испачканные в запекшейся крови. Вздохнул. Длинно, устало, как уставший родитель, непослушного ребёнка.

Он развернулся и подошел к двери. На секунду замер на пороге, глядя в темноту коридора. Потом медленно, с глухим, окончательным щелчком, закрыл ее на ключ. Повернулся ко мне, прислонившись спиной к двери, сложив руки на груди. Кровь на виске уже почернела, превратившись в корку.

- «Встань.»

сказал он ровно.

- «Иди умойся. Ты в моей крови.»

Я не могла. Тело не слушалось, живот горел, ноги были ватными. Он нахмурился, как будто столкнулся с досадным неповиновением. Подошел, наклонился, и его руки, сильные и безжалостные, впились мне под мышки. Пальцы вдавились в ребра, причиняя новую боль. Он поднял меня с кровати, как тряпичную куклу, и поволок к двери.

Я закричала, не слова, а дикий, животный вопль. Забилась, пытаясь ударить его ногами, царапая руками его предплечья. Он даже не вздрогнул. Просто открыл дверь в ванную и выкинул меня на кафельный пол. Я ударилась плечом, боль пронзила все тело.

- «Умойся»

повторил он, стоя в дверном проеме, загораживая выход. Я подняла на него глаза, полные слез и ненависти.

: «Пошел ты.»

Он не среагировал. Просто смотрел. Вызов висел в воздухе. Секунду. Две. Потом я, скрипя зубами от боли и унижения, поднялась на колени и дотянулась до двери. Захлопнула ее перед его носом. Щелчок защелки прозвучал как маленькая, никчемная победа.

Я оперлась спиной о холодную дверь, давя на рыдающий комок в горле. Потом встала, шатаясь, подошла к раковине. Не потому что он сказал. А потому что не могла больше этого выносить. Чувство его крови на своей коже было невыносимым. Оно делало меня соучастницей.

Я открыла кран. Холодная вода хлынула с шумом. Подставила лицо, шею. Вода была ледяной, почти обжигающей. Она смывала бурые, липкие разводы. Я терла кожу, пока она не стала красной.

Подняла глаза на зеркало. В нем на меня смотрело чужое лицо. Бледное, как полотно, с огромными, темными кругами под глазами. Глаза были пустыми, бездонными, в них не осталось ни огня, ни дерзости, только тлеющие угли страха. Волосы, когда-то ухоженные, висели сосульками, слипшиеся от воды и пота. На шее, там, где были его пальцы, уже проступали синие, четкие отпечатки ожерелья, из будущих синяков. Я разглядывала эту незнакомку, эту сломанную куклу, и внутри росло ощущение полной, тотальной потери себя. Кто я? Где та Элли, которая могла постоять за себя? Она растворилась в этом доме, в этой тишине, смылась в раковину вместе с его кровью.

Мои мысли прервал звук за дверью. Негромкий, методичный. Скрип паркета. Шуршание тряпки. Стук. Он передвигал мебель в гостиной. Убирал. Стирал следы. Мои и свои. Сводил наш маленький, кровавый бунт на нет, возвращая миру стерильный, пугающий порядок.

Когда я вышла, в прихожей пахло резкой химией. Хлоркой и каким-то очистителем. Ни осколков вазы, ни пятен крови, ни малейшего намека на то, что здесь несколько часов назад пытались вырубить человека. Все было чисто, вымыто, вылизано. Как в гостиничном номере после уборки.

Он сидел на диване в гостиной, на свежей, нейтральной накидке. В руках у него был стакан с чем-то прозрачным, похожим на воду. Но я знала, что это не вода. Он смотрел не в стакан, а на темный, пыльный экран старого телевизора, будто видел в нем что-то невероятно интересное.

- «Садись»

сказал он, не отрывая взгляда от черного квадрата.

Я осталась стоять у порога, обняв себя за плечи. Но в глазах не было страха. Хуй ему. Я уперто стояла на месте, смотря на него, хоть и дрожь, мелкая и предательская, пробегала по спине.

- «Я сказал, садись.»

Голос не повысился. В нем просто появилась сталь. Та самая сталь, что ломает ребра.

Я закатила глаза, всем видом показывая свое презрение, но ноги сами понесли меня к креслу напротив. Я села на самый его краешек, спина прямая, каждый мускул готов к прыжку.

Он наконец отпил из стакана, поморщился - не от вкуса, а от мысли. Поставил стакан на журнальный столик с тихим стуком.

- «Ты должна понять раз и навсегда»

начал он, глядя куда-то мимо меня.

- «Я не твой мучитель. Я не получаю удовольствия от этого. Я не причиню тебе зла, если ты не будешь вынуждать меня, как сегодня. Ты будешь есть. Спать. Жить в относительном комфорте. Я даже книги тебе принесу, если захочешь. А через какое-то время... я тебя отпущу.»

Последние слова повисли в воздухе, сладкие и ядовитые, как леденец с цианидом.

: «Когда?»

выдохнула я, сама удивившись, что голос еще слушается меня. Он звучал грубо и твердо. Он перевел на меня взгляд. В его глазах не было лжи. Была холодная, непробиваемая уверенность.

- «Тебя это не должно волновать. Сроки определю я.»

Он встал и ушел на кухню. Я услышала, как открывается холодильник, звенит стекло. Его голос донесся оттуда, приглушенный, но четкий:

- «Единственный способ их защитить - это слушаться меня.»

Ледяная игла вошла мне прямо в сердце.

: «Кого «их»?!»

я вскочила с кресла, голос сорвался на визг.

: «О ком ты говоришь?!»

Он не ответил. Вернулся в гостиную с новым, полным стаканом. Прошел мимо, сел на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза. На его лице была маска полного покоя. Он строил для меня новый мир. Мир с железными стенами, где его воля была единственным законом, а безопасность моих близких разменной монетой.

- «Подумай»

сказал он просто, не открывая глаз.Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он не блефовал. Я знала это каждой клеткой своего избитого, испуганного тела.

--••--

На следующий день он ушел. Впервые за все время моего заточения. Щелчок замка прозвучал как гром среди ясного неба. Я замерла у окна своей комнаты, наблюдая, как его фигура, закутанная в темную куртку, скрывается за поворотом улицы. Может, на час. Может, на пять минут.

: «ну хотя бы здесь ебаться не будет»

Вырвалось у меня с раздражением. Сердце забилось бешено, но уже не от страха, а от дикой, запретной надежды. Я рванулась проверять двери, окна. Все было наглухо закрыто, заблокировано, блядь. Ставни на окнах, тяжелые замки на дверях. Никак не выйти.

Но я не стала терять время на отчаяние. Если он ушел, значит, он что-то оставил. Что-то важное. Я стала метаться по дому, как заведенная. Обыскала кухонные шкафы, ящики в прихожей. Пусто. Лишь посуда, столовые приборы, пыль.

Потом мои глаза упали на дверь его комнаты. Он всегда держал ее закрытой. Я никогда не заходила туда. Сейчас она была приоткрыта.

Сердце екнуло. Я медленно, на цыпочках, подошла и заглянула внутрь. Комната была аскетичной, почти пустой. Кровать, тумбочка, стул. И пыль. Много пыли. Но что-то манило меня внутрь. Я вошла, чувствуя себя святотатцем.

И тут увидела. Не в самом видном месте, конечно. Он же не идиот. Под кроватью, в дальнем углу, приткнувшись к стене, лежала небольшая картонная коробка из-под обуви. Ничем не примечательная.

: «Ебать он гений»

пробормотала я сама себе, чувствуя прилив горькой иронии.

: «Нельзя было в более незаметное место это спрятать? Даун.»

Я вытащила коробку. Она была не тяжелой. Сняла крышку. И мир перевернулся.Внутри лежал не телефон, не деньги. Лежали документы. Пачки бумаг. И кое-что еще. Холодное, тяжелое и смертоносное. Аккуратно положенный пистолет с пригнанным глушителем. Обоймы с патронами. Несколько складных ножей с черными рукоятками.

Но документы интересовали больше. Я отодвинула оружие в сторону и вцепилась в бумаги. Листки были разными. Какие-то напечатаны на простой офисной бумаге, какие-то на плотных бланках с невнятными гербами, какие-то исписаны от руки, корявым, нервным почерком.

И то, что я читала, замораживало кровь в жилах, превращало мозг в осколок льда.Первый документ, это был заказ. На убийство - написанный от руки, темными чернилами.

"Федоров Игорь Владимирович. 45 лет. Причина: не поделил доходы с юга. Наболтал лишнего в нужных кругах. Убрать навсегда. Тихим способом. Без шума. Оплата: 3 миллиона. Половина сейчас, половина после подтверждения."

Внизу лежала фотография. Мужчина летсорока с пяти, с жестким взглядом и шрамом, рассекающим щеку от скулы до подбородка. Снимок был сделан скрытой камерой - он выходил из какого-то кафе, закуривая. На обороте. Адрес этого кафе, расписание его посещений. И красная, как свежая кровь, печать, оттиснутая с силой:

"ВЫПОЛНЕНО"

Буквы были жирными, почти рваными.Я сжала бумагу в руке так, что она смялась. Дыхание стало прерывистым. Перевернула листок. Второй документ был еще хуже.

Распечатка переписки из мессенджера. Цифры. Килограммы. Названия веществ, от которых мои глаза бегали, не желая вникать. Адреса квартир - закладок, точки закладчиков, суммы оборотов. Это был отчет о сделке. Сухой, деловой, без всяких эмоций. Как отчет о продаже картошки.

Третий был сложен в конверт из плотной серой бумаги. Я развернула его. Простая тетрадная страница в клетку, исписанная ровными столбиками.

Список должников.Столбики - ФИО, Адрес, Сумма долга, Способ воздействия, Статус.

Напротив некоторых имен стояли пометки, от которых волосы на затылке шевелились.

"Мария С., ул. Солнечная, 3. Долг: 500 тыс. Воздействие: Забрать дочь из школы, прокатить, отпустить. Статус: Долг погашен."

"Петр К., ул. Заречная, 22. Долг: 1,2 млн. Воздействие: Сломал две руки. Недостаточно. К решению подключен «Хирург». Статус: В работе."

"Хирург" было подчеркнуто дважды, жирной черной ручкой.Сердце сжалось в комок. Да как можно было быть таким бездушным? Такая расчетливая жестокость. Такое... спокойствие. Тем более в восемнадцать! Куда смотрели все? Учителя? Его мать?

Мой взгляд упал на последний листок в папке. Он отличался от остальных. Это была схема. Чертеж большого загородного дома, выполненный карандашом, с пометками ручкой. Были отмечены посты охраны, камеры, зоны видимости. Стрелками было показано, как проникнуть внутрь, минуя все это. В углу, мелким, но четким почерком, была приписка:

"Заказ: изъять папку с документами из сейфа в кабинете на втором этаже. При сопротивлении - нейтрализовать охрану. Крайняя мера - ликвидация хозяина. Срок - до 15 числа."

Я посмотрела на громко тикающие настенные часы в его комнате. Сегодня было 14-е. Меня била дрожь. Бумаги хрустели в моих непослушных пальцах. Это был не просто опасный человек. Не просто головорез. Это был расчетливый, холодный организатор. И ему было всего восемнадцать. Эта мысль была невероятной, абсурдной и оттого еще более пугающей.

И тут мой взгляд скользнул на нижний листок, выглядывавший из-под схемы. Фамилия. Знакомая фамилия. Та, которую я слышала с детства, которую любила и так же ненавидела всем сердцем. Та, что стоит в моём паспорте... Фамилия и имя, моего отца.

Я замерла. Время остановилось. Я потянулась к листку, пальцы дрожали. Мир сузился до точки на бумаге. Я даже не успела прочитать, как в этот самый миг, раздался звук. Щелчок. Ключ в двери. Он вернулся.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я судорожно, скомкав некоторые листы, запихнула бумаги обратно в коробку. Пистолет уложила сверху. Затолкала коробку под кровать, в самый угол, где она и лежала. Выскочила из комнаты, стараясь дышать ровно, но сердце колотилось где-то в горле. Я проскочила в свою комнату, захлопнула дверь и бросилась на кровать, закутавшись в одеяло с головой, изображая сон.

Шаги внизу. Он ходил по дому. То в свою комнату. Я замерла, прислушиваясь, не услышит ли он шороха, не заметит ли следов. Потом на кухню. Звук поставленных пакетов.

Прошло время. Сердце успокоилось, оставив после себя ледяную, тяжелую пустоту. Я решила спуститься. Притвориться, что только проснулась.

На кухне на столе стояли два пакета. В одном была еда, нормальная, из супермаркета. Йогурты, хлеб, сыр, даже шоколадка моя любимая. В другом - книги. Не абы какие, не бульварное чтиво. Это были именно те авторы, те самые романы, о которых я когда-то вскользь упоминала в новогоднюю ночь, Давиду. Он слышал, и он запомнил.

Я не притронулась к книгам. Они лежали там, как самая изощренная пытка. Напоминание о том, что он видит меня. Слышит. Знает. Но шоколад я взяла. Развернула, отломила квадратик. Потом еще. Съела всю плитку, стоя у окна и глядя в серое небо, ненавидя себя за каждую крошку, за каждый момент сладости на языке. Это была капитуляция. Маленькая, но капитуляция. Я приняла его пищу. "Молодец, дура."