улица и две квартиры

...и некоторые истории можно рассказывать только в квартирах, адрес которых наутро никак не вспомнить, где всю ночь напролёт царит балаган и ужасный пост-панковый шум, где в большой гостиной, окаймлённой турецкими коврами в пятнах алкоголя и растаявшего снега с чьих-то шапок и нестриженых волос, будут танцы ближайшие шесть размытых часов этой ночи в ноябрьском Питере. И некоторые истории созданы существовать не для чужих ушей, поэтому их слышат только незнакомцы, с которыми закрываешься на кухне в пять квадратных метров в попытках заглушить смех и музыку соседней комнаты, доставая нагретый у батареи чужой глинтвейн, спрятанный под угловым диваном со вспоротым когда-то голубым узорчатым брюхом; их слышат незнакомцы, которым невозможно будет вспомнить чье-то имя, или лицо, или цвет глаз, или белое платье с винным пятном на груди и лыжные штаны, прилагающиеся к (не)изящному образу подарком от минус двадцати одного по Цельсию за окном. А к историям этим относится всё, что вашей душе угодно, поэтому Мирослава говорила о том, как занесла нож над человеком, над которым его заносить было самым грешным, что она могла бы сделать за всю свою жизнь, и как она не удержала этот нож, не смогла (н е  р е ш и л а с ь), и как этот человек ловко нож поймал, убрав в карман брюк молниеносно, и как её обнял, словно из его шеи по её вине не струилась кровь, и как это был первый раз, когда она ночевала на улице. А мирославин незнакомец говорил о том, как ударил своего лучшего друга поленом по затылку до больницы в пятничную пьянку и убежал прочь в, очевидно, последнюю свою летнюю ночь, как заблокировал все номера и удалил все соцсети, как выбросил сим-карту и как в пять утра слишком холодного для юга июля в его родном посёлке он был объявлен пропавшим без вести, пока междугородняя маршрутка везла его так далеко в сущий мороз, как не мог он себе прежде и представить.

Их быстро выставляют из квартиры, потому что воровать глинтвейн — последнее дело, и это был второй раз, когда Мирослава ночевала на улице, мыслями в доме, где на первом этаже потолок держали атланты, где с верхнеэтажных квартир можно выйти на крышу и стучать в окна соседей, стучать обувью по потолкам и морозить и без того больную поясницу, лёжа на почти зимнем жестяной покрытии. И теперь, когда мирославин билет в Москву переехал поезд, пути назад уже не было.

А в доме с роскошной парадной в граффити и с изогнутой лестницей, устланной многолетним слоем окурков, в квартире под жестяной крышей было настежь открыто окно, и снег залетал внутрь, сыпался на полы, оседал на немногочисленной минималистской мебели. София не курила, потому что давно уже бросила, передала эту традицию дальше, передала пачку более не выпускаемого «беломорканала» следующей, и прекрасно знала, где сейчас Мирослава не столько потому, что петербургскими знакомствами проклятая, может, с самого рождения москвичка была обязана никому иной, как ей, сколько потому, что Никитос гордо напечатал ей твоя паскуда заперлась на кухне с андрюхой держу пари глинтвейна никому не видать. (и он даже не представлял, насколько оказался прав) И, думает София, закрывая окно и оглядывая свои заснеженные покои, как же похуй. В кои-то веки ей было не всё равно. Ей было именно похуй, потому что шесть лет — не такая большая разница в возрасте, и Мирослава уже как, должно быть, столетие была взрослой, ведь она и правда проживёт не десятки, но сотни, миллионы (дней, недель или же лет — да в рот оно ебись!). И, в конце концов, кого ещё назовут Мирославой, как не ту, что тысячу лет будет ребёнком и ещё тысячу — старухой?