вокзал

Ноябрь Петербурга с его леденеющей Невой и продрогшими дворами всё равно оставался теплее трупа Москвы. Петербург не был роднее и даже не был доброжелательнее, и живее он тоже никогда не был, но, морозный, никогда своим морозом Москву переплюнуть не мог. Мирослава не могла понять, на кой чёрт вообще приезжала, если руки у неё мёрзли одинаково и там, и здесь, да так, что пальцы не гнулись, и билет на сапсан норовил выскользнуть и улететь прочь. Когда она держала нож, он у неё из рук и выпал ровно в такой же ноябрь. Билету, может, тоже было бы к лучшему упасть. Но на ночном перроне не было никого, кто мог бы его поймать. Мирослава не знала, зачем она приезжала, потому что питерские дворы никогда не были ей рады. Она в целом сомневалась, чтобы они радовались хоть кому-то, и не было ничего холоднее поворотов с искрящихся главных улиц.Мирослава не помнила, зачем она приезжала, но любая мысль о Москве вызывала у неё рвотные позывы, о Петербурге — тянущую вину и головную боль (возможно, всего лишь от похмелья). Мирослава врала, нося святой крест на шее и татуировку на затылке, не помня, зачем она приезжает в Петербург и кто забирает из её рук нож, отправляя домой, и кто вытаскивал её из квартиры, и учил курить на лестничной клетке, кто сказал ей, что тёмная, злая Нева — родная ей мать. А потом вспомнила, и билет всё-таки выпал у неё из рук, и его действительно никто не поймал. К тому времени, как ветер опустил его на рельсы, Мирославы уже не было на вокзале, и последнее, что о ней запомнили, был отвратительный запах «беломорканала».