квартира под самой крышей - несколькими годами ранее

София не считала себя хорошим человеком, хотя она, впрочем, даже ни разу не воровала. И тем не менее её размышления о морали не были такими уж беспочвенными, потому что прямо сейчас перед ней сидел продукт её отвратительности, прямо-таки концентрированный кошмар в белом платье едва ли не посреди зимы, дурацкое шестнадцатилетнее недоразумение, которое наверняка было бы объявлено в розыск по Москве и области, если бы только кому-то было не наплевать.

София не считала Мирославу хорошим человеком, но та, в отличие от неё, воровала (и не один раз). Однако София отнюдь не обращала внимания на такую мелочь, как магазинные кражи, и в каждом неправильном поступке Мирославы находила, кого обвинить, кого угодно, кроме самой Мирославы, а себя или её мать — это уже другой вопрос. В основном София винила себя, даже несмотря на то, что понимала — без неё Мирославы уже не было бы в живых. (если бы она не научила её курить, её бы не было в живых, и если бы не познакомила со всеми, с кем хотя бы однажды пила, но это уже спорно)

София никогда не думала, что лучше бы Мирославы и правда не было в живых. Эта мысль даже не приближалась к ней, потому что и так всегда в ней находилась. София не давала ей воли настолько, что даже о ней не подозревала. Но когда Мирослава занесла над Софией нож, она высвободилась.И так же быстро исчезла.

София вырастила Мирославу. Подписала себе приговор, когда единственный в своей жизни раз приехала в Москву. Теперь девчонка с ней навсегда, привыкшая, что ей расскажут все тонкости выживания на тысячу рублей в неделю, что её позовут гулять на чьей-то квартире в шестиста километрах от родительского дома. Конечно, София винила в первую очередь себя. И, несомненно, лучше бы Мирослава была мертва.

К шее Софии был приставлен нож для писем. Сама она — на лопатках на полу в единственной комнате своей студии. Кто бы, блять, мог подумать, проносится у неё в голове мысль, кто бы, сука, мог. (я могла. я всегда знала, что так всё и закончится — вторит ей её же разум) Мирослава восседала, склонившись, прямо на ней, в белом платье — ну а чём же ещё? на улице же стоял ноябрьский мороз. — и нож держала недостаточно уверенно, но ни одна из них этого не знала. Не то чтобы София прощалась с жизнью — она, в общем-то, никогда с ней и не здоровалась, — но вина, да, вот она — была. У Мирославы вины не было. У неё трещала голова, и в кармане висящей в чужой прихожей такой же чужой куртки — билет на поезд, а в руках всё ещё нож, и кровь, выступившая на не менее чужой коже. Мирославе, естественно, было уже не шестнадцать, иначе Софии не было бы сейчас в живых. И нож бы точно не выскользнул, стукнувшись ручкой о, должно быть, столетний паркет. София не обняла бы её, потому что была бы убита. Но, по крайней мере сегодня, убита она не была.

И духу больше мирославиного в этой квартире никогда не было. Поначалу София побаивалась. За Мирославу, конечно, не за себя. Но ноябрь прошёл быстро. А следующие два ноября и того быстрее. И София знала, что в каждый из этих ноябрей Мирослава оказывалась в Петербурге. Но, к счастью или нет, это больше никогда не будет чем-то важным.