Возвращение

Земля.

Сознание вернулось к нему не вспышкой, а медленным, тягучим всплытием со дна. Сначала физические ощущения: жёсткий, холодный бетон под спиной. Влажный утренний воздух, щекочущий ноздри. Глухой, знакомый гул города - но другой гул. Более резкий, более агрессивный. Звук его Сеула.

Феликс открыл глаза. Над ним было низкое, свинцовое небо, окрашенное в грязно-розовые тона рассвета. Стальные балки моста уходили ввысь знакомым, тоскливым узором. Мост Мапхо. Его мост. Мир вернулся в норму.

Но он - нет.

Внутри было пусто. Не эмоционально - там бушевал ураган из горя, потери и любви, - а физически. Будто кто-то вырезал из его грудной клетки жизненно важный орган и оставил на его месте ледяную, зияющую дыру. Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в небо, и по его щекам беззвучно текли слёзы. Они были горячими на холодной коже.

*Иди. Живи. Найди его и всё исправь. Я люблю тебя*.

Голос Хёнджина прозвучал у него в голове так ясно, словно он стоял рядом. С ним была та же самая, смиряющая боль, но теперь к ней добавилась новая нота - долга. Обещание.

Феликс с трудом поднял руку, засунул её в карман своей потрёпанной ветровки. Пальцы нащупали шершавую бумагу. Он вытащил крафтовый конверт, смятый, но целый. «Для Ф. Чтобы помнил. От Х».

Доказательство. Оно было тяжёлым, как свинец, и драгоценным, как жизнь. Он прижал его к груди, свернувшись калачиком прямо на холодном бетоне, и тихо зарыдал. Не стесняясь. Рыдания вырывались из самой той пустоты, сотрясая его истощённое тело. Он плакал о потере, которая была острее любой физической боли. Он плакал о человеке, оставшемся в другом мире, чьё последнее «солнце» всё ещё жгло ему душу.

Прохожие начали появляться - ранние спортсмены, сонные офисные работники. Они бросали на него странные, быстрые взгляды: парень в мятой одежде, плачущий на мосту. Никто не остановился. Никто не спросил. Одиночество в толпе стало последним, горьким подтверждением: он дома. В мире, где его боль была только его проблемой.

Он проплакал ещё минут десять, сжимая в руках конверт так, что пальцы побелели. Потом слёзы иссякли, оставив после себя опустошённую, хрустальную ясность. Боль никуда не делась. Она просто стала топливом.

Феликс медленно поднялся. Ноги дрожали, но держали. Головокружения, тошноты, привкуса крови - не было. Тело было слабым, но чистым. Отторжение прекратилось. Цена была уплачена.

Он не медлил. Шатающейся, но уверенной походкой он сошёл с моста, поймал первую же свободную такси.

- На вокзал, - сказал он водителю, и его голос, хриплый от слёз, прозвучал твёрдо.В салоне, глядя на проплывающий за окном свой город, он достал телефон. Заряда почти не было. Он нашёл в контактах единственный номер, который имел значение. Набрал. Сердце колотилось, замирая на каждом гудке.

- Алло? - голос с той стороны был сонным, хриплым от невыспанности и, возможно, чего-то ещё. Голос Хёнджина А. Жёсткий. Закрытый.

Феликс сжал телефон так, что треснул корпус.

- Это я, - сказал он, и в его голосе не было ни прежней обиды, ни страха. Только тихая, непоколебимая решимость и бездна непролитых слёз за другим. - Я сейчас приеду. На вокзал. Мне... мне нужно с тобой поговорить. Лично. Очень важно.

Он не ждал ответа. Он положил трубку, сжал в руке конверт с фотографиями и смотрел в окно. Дорога на вокзал была дорогой к другой пропасти. Но на этот раз он шёл через неё не с отчаянием, а с доказательством в руке и любовью в сердце, которая, хоть и осталась в другом мире, дала ему силы исправить этот.

Зеркалье.

Тишина в квартире была физической, давящей на уши. Хёнджин закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол в прихожей. Он не плакал. Он был за гранью слёз. Внутри царила полная, абсолютная опустошённость. Чёрная, беззвёздная пустота, в которой плавала лишь одна, бесконечно повторяющаяся картинка: исчезающая в вихре света фигура, последняя улыбка сквозь слёзы.

Он дополз до гостиной, встал на колени перед диваном, потом рухнул на него лицом в подушку, которая ещё хранила чужой, ускользающий запах. И только тогда его накрыло. Тихое, беззвучное сотрясение, перешедшее в сдавленные рыдания. Его тело тряслось, он бил кулаками по дивану - не в ярости, а в полном, животном бессилии. Каждый удар был эхом того «хлопка», что унёс Феликса. Каждый вздох - повторением его последних слов.

*Я тебя тоже люблю... Я буду скучать. Каждый день».

- Замолчи, - прошептал он в подушку, сжимая её так, что ткань затрещала. - Закройся, пожалуйста, просто закройся...

Но слова звучали в нём снова и снова, смешиваясь с его собственным «солнце», образуя бесконечную, болезненную мантру.

Он не знал, сколько времени пролежал так. Часы остановились. Внезапно его рыдания прервал звук. Не с улицы. Изнутри квартиры. Приглушённый стук, потом - шарканье, будто что-то тяжёлое упало в спальне.

Хёнджин замер. Слёзы мгновенно высохли. Адреналин, острый и знакомый, впрыснулся в кровь. Он медленно поднял голову. В квартире было пусто. Должно было быть пусто. Кроме него. Звук повторился. Чёткий. Неоспоримый.

*Кто-то был в спальне.*

Все его чувства, притупленные горем, заострились до предела. Он бесшумно поднялся с дивана, краем глаза заметив на полу у телевизора забытую тяжёлую стеклянную пепельницу. Оружие. Он наклонился, взял её в руку. Вес был успокаивающим. Шаг за шагом, прижимаясь к стене, он двинулся по короткому коридору к спальне. Дверь была приоткрыта. Из щели лишался свет - он не включал его там. Его пальцы сжали пепельницу так, что кости хрустнули. Он рванул дверь на себя, влетев в комнату в полуприседе, готовый к удару.

И застыл.

У окна, пошатываясь, держась за подоконник, стоял человек. Бледный, как смерть, в грязной, разорванной в нескольких местах одежде. Чёрные, спутанные волосы падали на лоб. Из-под закатанного рукава куртки виднелись чёрные линии татуировки - крылья, уходящие под ткань. Но лицо... лицо было его. Феликса. Только измождённое, с тёмными кругами под глазами и взглядом, полным такого дикого, неотфильтрованного ужаса и непонимания, что кровь в жилах Хёнджина стыла.

Это был не его Феликс. Это был...

Человек у окна выдохнул, и его губы, потрескавшиеся, дрогнули. Голос был хриплым, сорванным, но узнаваемым до боли. Только в нём не было тепла. Там была паника.

- Хёнджин? - прошептал Феликс Б, его дикий взгляд метнулся по комнате, по лицу Хёнджина, впиваясь в каждую деталь, будто проверяя реальность. - Что... что здесь происходит?

Он сделал шаг вперёд, пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Его глаза, широко раскрытые, снова нашли Хёнджина, и в них читался не просто вопрос, а мольба, смешанная со страхом перед ответом.

- Где... - голос Феликса Б сорвался, он сглотнул, пытаясь протолкнуть слова сквозь ком в горле. - Где он?