На мосту

Такси уехало, оставив их на пустынной набережной в предрассветной мгле. Воздух был влажным и леденящим, пахло речной водой, ржавчиной и озоном - запахом грозы, которой не было. Мост Мапхо тянулся вперёд, в пелену тумана, сотканного из света фонарей и теней. Его стальные конструкции уходили ввысь, как ребра гигантского скелета.

Хёнджин держал Феликса, почти неся его. Тот едва переставлял ноги, его дыхание было мелким, прерывистым свистом. Слабость сдавила его настолько, что даже вес собственного тела казался непосильным. Но когда их ботинки ступили на пешеходную дорожку моста, он выпрямился. Немного. Настолько, насколько хватило сил.

- Здесь? - прошептал Хёнджин, останавливаясь почти на середине пролёта. Место было пустое. Город по берегам ещё спал, лишь редкие фары проносились где-то внизу. - Это то самое место?

Феликс посмотрел вниз, на тёмную, тяжёлую ленту реки. Да. То самое. Только в его мире внизу были другие огни, другое течение, а на этом месте стоял другой человек, с лицом, искажённым яростью и болью. Они оказались в центре мира, который был ничьим. В эпицентре разлома.

- Теперь, - сказал Хёнджин, поворачиваясь к нему. Его лицо в холодном свете фонаря было бледным, как мрамор, но глаза горели изнутри тёмным, почти фанатичным огнём. - Нужно найти ту боль. Не вспомнить. Почувствовать.

Он взял обескровленные ладони Феликса в свои, сжал их, передавая через прикосновение не тепло, а силу, концентрацию.

- Закрой глаза. Вернись туда.

Феликс закрыл глаза. Сначала ничего. Только холод ветра в лицо и дрожь в коленях. Потом... звуки. Шум машин в его Сеуле был громче. Гудки. Чей-то смех. Пахло выхлопами и жареными орешками с ларька, который всегда стоял у входа на мост *там*. Он сосредоточился.

*Ты всегда так! - кричал его собственный голос из прошлого, искажённый обидой. - Ты никогда не слушаешь! Ты думаешь, я не вижу, как ты сгораешь? А я что, по-твоему, мебель?!*

Это была его правда. Его боль. Но этого было мало. Это была память ума. Хёнджин почувствовал, как руки в его руках стали леденеть.

- Глубже, - приказал он, и в голосе зазвучала сталь. - Не слова. Что ты чувствовал в тот миг?

Феликс втянул воздух со свистом. И нырнул.

Бессилие. Острое, режущее, как стекло. Ощущение, что ты бьёшься головой о бетонную стену, а на другой стороне - самый важный в мире человек, и он просто отворачивается. Страх. Всепоглощающий ужас, что эта стена останется навсегда. Что ты навсегда потеряешь того, без чьего саркастического смеха, без чьих холодных, но честных рук мир становится плоским и безцветным. Вина. Грызущая, ядовитая мысль: это я всё испортил? Своей навязчивостью, своим желанием помочь там, где не просили?

Он застонал. Настоящая, физическая боль сжала ему грудину. Кашель вырвался наружу - сухой, надрывный. В горле вновь запершило знакомым металлическим вкусом.

- Да, - прошептал Хёнджин, и его голос дрогнул. - Вот оно. Держись за это. Это твой якорь. Теперь... представь его. Не меня. Его. Того, который стоит перед тобой и не слышит.

И Феликс увидел. Чётко, как наяву. Не Хёнджина с его шрамом и пустыми от ужаса глазами, а своего. Своего Хёнджина. Стиснутые челюсти. Руки, засунутые в карманы, чтобы скрыть дрожь. Глаза, в которых бушевала буря из гнева, предательства и... той же самой, невысказанной тоски. Он увидел, как тот поворачивается, чтобы уйти. Как его спина - прямая, неуступчивая - становится последним, что он видит.

*Нет. Нет, не уходи. Пожалуйста. Я всё исправлю. Я всё сделаю по-другому. Вернись.*

Мольба, которую он так и не крикнул тогда, вырвалась из него сейчас. Тихий, сдавленный стон. Из его закрытых глаз по щекам потекли слёзы. Они были горячими на ледяной коже.

В этот миг воздух вокруг них дрогнул.

Не ветер. Сама ткань пространства. Фонари на мосту на мгновение погасли, затем вспыхнули с удвоенной яркостью, издав тонкий, высокий звон, как натягиваемая струна. Под ногами слабо вздрогнули плиты. Звуки города - далёкий гул, сирена - стали приглушёнными, будто доносящимися из-за толстого стекла.

Это работало.

Но Феликс начал слабеть ещё быстрее. Эмоциональная воронка высасывала из него последние силы. Его колени подкосились. Хёнджин едва удержал его, резко обхватив за талию, не отпуская его рук.

- Нет, ты не сдашься, - прорычал он ему в ухо. - Не сейчас. Я не позволю.

И тогда Хёнджин сделал то, о чём писал старик Ким, но в чём не было инструкции. Он стал не просто наблюдателем. Он стал проводником. Он закрыл глаза и обратился внутрь себя, к своей собственной, клокочущей энергии. К своей ярости на мир, забравший у него друга. К своему отчаянному желанию найти Ликса. К своей преданности, которая даже сейчас, в этой невозможной ситуации, не давала ему сломаться. И он направил всё это. Не на поиск. На отпускание.

Он визуализировал эту энергию не как щит, а как мост. Раскалённый, вибрирующий луч, который шёл из самой глубины его существа, проходил через их сцепленные руки и входил в Феликса, подпитывая его, становясь для него опорой в этом свободном падении в собственную боль.

- Я отдаю тебе всё, что у меня есть, - хрипел Хёнджин, и его тело начало сотрясать мелкая дрожь. Это была настоящая жертва. Он отдавал последнюю надежду. Отдавал свою силу, чтобы дать другому шанс вернуться к тому, кто, возможно, даже не заслуживал этого прощения. Отдавал свою волю, чтобы разорвать связь, которая стала для него единственным светом в этом кошмаре. - Вся моя ярость. Вся моя преданность. Всё. Бери. Используй, чтобы дойти до него!

Феликс почувствовал это. Сквозь леденящую боль и тоску пробился странный, чужеродный импульс. Горячий, упрямый, безрассудный. Как рука, схватившая его за запястье в бурной реке и тянущую к берегу. Это была воля Хёнджина. Его сила. Его... любовь. В самой чистой, самой жертвенной её форме.

Воздух завихрился. Туман у их ног начал кружиться, образуя медленную, ленивую воронку. В ушах зазвенело, давление скакнуло. Мир начал «мерцать». На миг Феликс увидел сквозь фигуру Хёнджина очертания другого моста, другого неба. Услышал другой шум города. Ткань реальности истончалась, трещала по швам.

Хёнджин, чувствуя, как его собственная энергия тает, как свеча, сделал последнее усилие. Он притянул к себе бессильное тело Феликса и прижался губами к его виску. В этот поцелуй он вложил всё, что осталось.

- Иди, - выдохнул он, и это было не приказание, а благословение. Мольба. - Живи. Найди его и всё исправь.

Потом, отрываясь, он посмотрел ему прямо в глаза. Его собственные глаза были полны такой бездонной, несправедливой боли и такой бесконечной нежности, что сердце Феликса сжалось в комок.

- Я люблю тебя, - сказал Хёнджин. Просто. Тихо. Как констатацию самого главного факта во вселенной.

Слёзы хлынули из глаз Феликса ручьём. Он собрал последнюю кроху сил, поднял дрожащую руку и коснулся ладонью щеки Хёнджина, ощущая под пальцами влагу - от тумана или от слёз, он не знал.

- Я тебя тоже люблю, - его голос был едва слышным шёпотом, но каждое слово было вырезано на камне. - Я... я буду скучать. Каждый день.

Хёнджин прикрыл глаза, на мгновение прижавшись щекой к его ладони. Потом открыл их. И в них, сквозь боль, проглянула та самая, редкая, тёплая улыбка, которая появлялась только для него. Улыбка, которая не могла скрыть дрожь в уголках губ и влажный блеск в глазах. По его щеке, прямо под ладонью Феликса, медленно скатилась слеза.

- Я тоже, солнце, - прошептал он, и его голос окончательно сломался на этом слове. Вторая слеза пролилась, смешавшись с первой. Они оба тихо плакали, сквозь эти улыбки, которые больше отражали боль, чем радость, но были всё равно самыми искренними на свете. Они прощались. Здесь и сейчас, в этом последнем взгляде, полном слёз и света.

В этот миг воронка света и тумана под их ногами рванула ввысь с оглушительным, беззвучным для внешнего мира *хлопком* сжатого воздуха. Мир раскололся на «до» и «после». Пространство вокруг Феликса поплыло, завертелось, цвета сплелись в невыносимо яркую радугу небытия. Он видел, как фигура Хёнджина, всё ещё протягивающая к нему руку, начинает растворяться, светиться изнутри и расплываться, как образ в воде, в которую бросили камень.

Последнее, что он услышал, был не голос, а эхо в самой душе, полное тихой, стальной решимости: «Найду...»

А потом его отбросило в белый шум, в невесомость, в вихрь утраты и воспоминаний. Дорога домой была открыта.