Обмен правдами

Зазеркалье.

Феликса подкосило. Не от слабости - хотя измождение висело на нём, как рваный плащ, - а от сокрушительного, слепящего облегчения. Он узнал эту прихожую. Этот запах - кофе, древесный лак и что-то ещё, неуловимо знакомое, домашнее. И этот силуэт перед ним, застывший в шоке с тяжёлой стеклянной пепельницей в руке.

- Хёнджин? - его собственный голос прозвучал чужим, сорванным шепотом.

Пепельница с глухим стуком упала на ковёр. И тогда Хёнджин рванулся вперёд. Он не шёл - он метнулся, как выпущенная из лука стрела, и его руки впились в плечи Феликса, не для того чтобы трясти, а чтобы ощутить. Его взгляд, дикий, неверящий, сканировал каждую деталь: чёрные, спутанные волосы, падающие на лоб, знакомые веснушки, рассеянные по переносице и скулам, тёмные круги под глазами, говорящие о неделях кошмара. И татуировку - чёрные, изящные линии крыльев, выглядывающие из-под закатанного рукава. Его Ликса. Настоящего. Из плоти, крови и потрёпанной кожи.

Это был не призрак, не мираж, не светловолосый двойник. Это был он.

- Ликс... - имя сорвалось с губ Хёнджина хриплым, надтреснутым звуком, в котором смешались мольба, утверждение и безумное, неконтролируемое облегчение.

И он обнял его. Не как раньше - похлопывая по спине в дружеском приветствии. Он обхватил его так крепко, так отчаянно, будто пытался вдавить обратно в свою реальность, защитить от любых других миров, сшить разорванную ткань их дружбы силой одного этого объятия. Его пальцы впились в ткань грязной куртки, лицо уткнулось в плечо, и всё его тело задрожало - тихо, мелко, неконтролируемо.

Феликс ответил тем же. Его руки обвились вокруг спины Хёнджина, цепко, по-детски. Он зарылся лицом в его шею, и его плечи затряслись от сдавленных, беззвучных рыданий. Это были слёзы не просто возвращения. Это были слёзы человека, который прошёл через ад одиночества и непонимания и наконец-то, наконец-то нашёл свою гавань. Свою точку отсчёта. Своего Хёнджина.

Они простояли так, кажется, целую вечность, пока город за окном окончательно не проснулся. Пока дрожь не сменилась просто тихим, синхронным дыханием. Первым осторожно отстранился Хёнджин, но не отпустил - он держал Феликса за плечи, снова и снова вглядываясь в его лицо, как бы проверяя.

- Ты... ты настоящий, - прошептал он, и это было не вопросом, а констатацией чуда.- В последнее время и сам в этом не уверен, - хрипло рассмеялся Феликс Б, вытирая ладонью лицо, оставляя грязные полосы на щеках. - Но, кажется, да.

Он пошатнулся. Недели скитаний, стресса и непонятной, изматывающей болезни, которая, казалось, отступила лишь сейчас, дали о себе знать. Хёнджин тут же подхватил его, почти на руках довёл до дивана, усадил, накинул на плечи тот самый плед, в который кутался светловолосый Феликс всего... Боже, всего несколько часов назад.

- Сиди. Не двигайся.

Он вернулся через минуту с двумя чашками зелёного чая. Его собственные руки дрожали так, что жидкость плескалась через край, оставляя на дереве столика тёмные капли. Он сел напротив, в кресло, и просто смотрел. Не мог оторвать глаз.

- Расскажи, - наконец выдавил он. - Всё. С самого начала.

И начался невероятный обмен. Хёнджин говорил первым. Его голос сначала был ровным, как отчёт, но с каждым предложением в нём появлялись трещины. Он рассказал о том вечере, когда в его квартире появился испуганный, светловолосый незнакомец с его же лицом. О подозрениях, о расследовании, о дневнике Старика Кима, о теории параллельных миров, которая из бреда стала их ужасающей реальностью. Он говорил о симптомах, об отторжении, о страхе наблюдать, как чужой человек медленно угасает в его стенах. А потом его голос окончательно сломался, стал тихим, исповедальным.

- И я... я влюбился в него, - выдохнул он, не отводя глаз от чашки в своих руках. - В того, светлого. Который боялся быть обузой. Который скрывал боль, чтобы не испортить мне и без того украденные дни. В того, кто был тобой, но не тобой. Прости.

Последнее слово повисло в воздухе - тяжёлое, полное стыда и облегчения от того, что оно наконец произнесено.

Феликс слушал, кутаясь в плед. Его саркастичная, вечно насмешливая улыбка не появлялась на лице. Была лишь усталая, сломанная гримаса понимания. Когда Хёнджин закончил, он долго молчал, глядя в свою чашку.

- Не извиняйся, - наконец сказал он тихо. - Похоже, мы оба попали в дерьмо с головой.

И он начал свою историю. Голосом, в котором сквозь привычный цинизм пробивалась настоящая, детская растерянность. Он рассказал, как очнулся не на мосту, а в чужой квартире. Столкнулся там не с другом, а с... призраком.

- Я очнулся на полу в чужой квартире. Голова гудела, во рту - вкус крови и ржавчины. Первое, что я увидел - свои руки. Татуировка-крылья была на месте. Волосы, упавшие на лицо - чёрные. Я подумал, что это моя квартира, просто... я не помню, как вернулся, ведь я был пьян. Но потом встал и понял - всё не так. Мебель другая. Запахи другие. На полке - книги, которых у меня никогда не было. Я вышел в коридор и наткнулся на него. - Он сделал паузу, собираясь с мыслями. - Он стоял в дверях спальни, в одних спортивных штанах, с мокрыми от пота волосами. Другой ты. Хёнджин. Но в его глазах не было ни капли узнавания. Только ледяная, усталая пустота. «Опять ты», - сказал он. Голос был плоским, как доска. - «На этот раз с татуировками и чёрными волосами. Оригинально». Я начал г оворил, что я не его Феликс, что я из другого места, что тут какая-то ошибка. Ждал, что он вышвырнет меня или вызовет скорую. Но он... Он просто прошёл мимо меня на кухню, будто я был невидимым. Поставил чайник. Сказал, не оборачиваясь: «Если это новая попытка до меня достучаться - брось. Я устал. Если нет... то я не знаю, кто ты, и мне всё равно». - Феликс вздохнул, теребя край пледа. - Я не ушёл. Куда? Я не знал, где нахожусь. Оказалось, это был Пусан. Совсем другой город. Он не выгонял меня. Он игнорировал. Оставлял еду на столе, если готовил себе. Молча клал чистые полотенца в ванную. Как будто я был призраком, неудобным, но терпимым. Скептицизм его был... железобетонным. Каждая моя попытка доказать, что я другой «Я никогда не слушал эту группу!», «У меня аллергия на молоко!», то натыкалась на одну фразу: «Ударился головой. Или просто врёшь, как всегда». Но... иногда я ловил его взгляд. Он изучал меня. Не как врага. Как аномалию. Как живое доказательство того, что мир сошёл с катушек, а у него не осталось сил даже на панику. Я жил на его диване. Симптомы начались быстро. Головокружение, мерцания - я видел свою квартиру, накладывающуюся на его стены. Потом тошнота. Привкус крови. Он однажды увидел, как я после приступа вытираю рот. Спросил: «Это что, новое?» Я сказал: «Это от того, что я тут чужой». Он отвернулся и больше не спрашивал. Но в тот вечер принёс из аптеки таблетки «от желудка» и оставил на столе. Без комментариев. - Феликс замолчал, глядя в свою чашку. - Это длилось недели две. Я слабел. И понял, что если останусь, то просто умру тут, на его диване, и это будет последней каплей для него. Я начал искать «слабое место». Чувствовал его, как зуд под кожей. Оно было не здесь. Оно было в Сеуле. Я ушёл, когда его не было дома. Добрался до Сеула на последние силы. Долго блуждал, пока не наткнулся на мост. И там... стена воздуха задрожала. Я шагнул в дрожь. А очнулся уже здесь. В спальне. Услышал твой... услышал, как ты плакал.

Он закончил. Теперь история обрела чёткость: не изгнание, а мучительное, молчаливое сосуществование в аду недоверия и отчаяния. Хёнджин из Земли предстал не монстром, а человеком, настолько сломанным, что даже чудо (или кошмар) в виде двойника друга не могло пробить его апатию - только заставить механически помогать, потому что иначе уже совсем нельзя.

- Он не верил тебе, - тихо сказал Хёнджин, - но и не отверг полностью. Он... просто выживал. И тебя в этом выживании включал. Как часть обстановки.- Да, - прошептал Феликс Б. - Самый странный предмет в его пустой квартире. Который иногда кашлял кровью и говорил о параллельных мирах. Но я уверен, но поверил мне, он сидел и слушал про то что я из другой вселенной, да он закатывал глаза, делал вид что не интересно, но я уверен он верил, просто не хотел признавать то что его Феликс сейчас в каком-то Зеркалье и точно так же умирает как я.

Это понимание сближало их ещё больше. Они оба теперь знали: по ту сторону разлома находятся не злодеи, а такие же жертвы - замороженные болью, застрявшие между надеждой и безумием.

Между ними повисла тишина. Они смотрели друг на друга через этот барьер из пережитых кошмаров, и в этом взгляде не было осуждения. Было лишь признание: Я знаю. Я тоже прошёл через ад.

Феликс первым нарушил молчание. Он наклонился вперёд, и в уголках его глаз, наконец, мелькнула тень старой, саркастичной усмешки.

- Значит, где-то есть вселенная, где я не такой засранец? - спросил он, и его голос сорвался на полуслове, выдав всю горечь этой шутки.

Хёнджин ответил не сразу. Потом медленно, очень медленно, кивнул.

- Да. Там ты... добрее. Без татуировок и чёрных волос. Не куришь. Боишься быть обузой. И... он любит меня. Меня. А я люблю его так, что готов был разорвать реальность, чтобы спасти.

Феликс откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Он переваривал это. Непостижимую мысль о том, что где-то есть версия его самого, которая заслужила такую любовь, от его лучшего друга.

- И что теперь? - тихо спросил он.

Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах, ещё красных от слёз, зажёгся знакомый, неукротимый огонёк. Огонёк исследователя. Дизайнера, который видит не хаос, а структуру.

- Теперь мы работаем вместе, - сказал он твёрдо. - Не для того, чтобы вернуть его. Дневник Кима ясен - насильственный возврат убьёт вас обоих. Мы не можем так рисковать. - Он сделал паузу, собираясь с мыслями. - Мы будем изучать феномен. Вдвоём. У нас теперь есть данные с двух сторон разлома. Твой опыт там, мои наблюдения и расчёты здесь. Дневник Кима. Мы найдём способ... не исправить. А понять. И, может быть... - он посмотрел в окно, туда, где над крышами висело то же небо, под которым, возможно, сейчас стоял светловолосый Феликс, - ...может быть, просто найдём способ увидеться. Как-нибудь. Когда-нибудь. Чтобы сказать... что всё в порядке.

Феликс открыл глаза. Он смотрел на своего друга - изменившегося, повзрослевшего, с новыми шрамами на душе, но с тем же стальным стержнем внутри. И впервые за многие недели в его сердце, вместо леденящего страха и тоски, забрезжила слабая, хрупкая, но настоящая надежда. Феликс понимал, его друг действительно сильно влюбился... влюбился в его другого. Но от этого не было ни какого отвращения, Феликс любил своего Хенджина только как друга, а если друг влюбился, даже если в тебя другого, Феликс решил что поможет, поможет Хенджину найти себя светловолосого обузу.

Они были не в начале и не в конце. Они были в точке равновесия между двумя мирами. И у них была работа. Самая важная работа в их жизни - не построить мост, а картографировать бездну, которая его разлучила.