Большая ссора

День тянулся, как смола, но внутри Феликса всё было огнём и льдом. Он сидел на диване, глядя в одну точку, книга так и лежала нераскрытой. Тупая, навязчивая тошнота не отступала, она тлела в глубине, предвестник бури. Он знал. Чувствовал это кожей, костями. Приступ вернётся. Сейчас. Сегодня. И сил скрывать его уже не оставалось.

Когда дверь комнаты Хёнджина открылась, и он вышел, уже в куртке, лицо его было маской сдержанной решимости, Феликс собрал все силы в кулак. Он поднял голову, попытался сделать лицо спокойным.

- Я выйду. В магазин электроники, сломались наушники, - бросил Хёнджин, его взгляд скользнул по Феликсу, быстрый, сканирующий. - Сиди тут.

Феликс кивнул, не в силах вымолвить слово, делая вид, что всё в порядке, что это просто ещё один вечер их странного быта.

Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. И тут же, будто ждал только этого, приступ накрыл его с новой, чудовищной силой. Он не успел даже встать. Волна слабости пригвоздила к дивану, мир закружился, поплыл. Он съехал на пол, на четвереньки, и его вырвало - сначала просто кислотой, а потом, с новым спазмом кашля, в луже на паркете заблестела алая краска.

*Не сейчас, только не сейчас...*

Он пополз. Не к ванной - не было сил. В коридор. К холодному кафелю, который хоть как-то мог охладить пылающий лоб. Он упал на колени в проходе между гостиной и кухней.

Кровь на полу была не красной. В тусклом свете ночника она казалась чёрной, как разлитые чернила. Или как дыра в самом полу, в самом мире.

Он стоял на коленях, вцепившись пальцами в края керамической плитки, будто пытаясь удержать на месте всю квартиру, весь город, всю рушащуюся реальность. Его спина вздымалась в немом, надрывном кашле. Каждый выдох вырывался с хрипом, и каждый - оставлял на белой поверхности новый, чудовищный узор. Светлые волосы, слипшиеся от пота, падали ему на лицо. Он отчаянно, тыльной стороной ладони, вытер подбородок, смазав по коже ало-багровый след, сочившийся из уголка рта.

Феликс лег, прижавшись лбом к прохладному полу, и просто пытался дышать, когда услышал ключ в замке. Ужас, острый и чистый, пронзил его.

*Нет. Нет, нет, нет...*

Дверь открылась. Послышались шаги. Они замерли в метре от него.

Феликс зажмурился, молясь, чтобы это был галлюцинация. Но холодная тень упала на него. Он медленно, с нечеловеческим усилием поднял голову.

Хёнджин стоял над ним. В одной руке он сжимал пластиковый пакет из магазина электроники. Его лицо было не просто бледным. Оно было абсолютно пустым, словно всё, что делало его живым, выжгли за секунду. Его глаза, широко раскрытые, смотрели не на Феликса. Они смотрели на кровь. На ковре. На его подбородке. На его рукаве.

Пакет выскользнул из его пальцев и упал на пол с глухим шуршанием.

Хенджин метнулся вперёд, как пружина, сорвавшаяся с крепления. Бледный шрам над его левой бровью резко выделялся на фоне смертельной бледности кожи. Его руки - не для объятий, а для жёсткой хватки - впились в плечи Феликса, пытаясь приподнять, встряхнуть, остановить это.

- Дыши! - его голос был не криком, а сдавленным рёвом, полным животного ужаса. - Эй, слышишь меня? Дыши, чёрт тебя дери!

Но кашель только усилился, тело в его руках выгнулось в неенейстественной судороге. Тогда он рванул к раковине, схватил первый попавшийся под руку платок, смял его и поднес к бледному, искажённому спазмом лицу, пытаясь заткнуть, стереть кровь, которая текла не из носа, а лилась изнутри, из самого горла.

- Вот видишь? Видишь?! - Хенджин тыкал окровавленным тряпьем прямо перед глазами Феликса, который не мог выпрямиться. Его собственные пальцы дрожали так, что он едва мог удержать ткань. - Это что, нормально?! Это и есть твоё «всё в порядке»?! Я же вижу! Я видел, как ты бледнеешь! Ты знал! Почему ты молчал?**

Феликс наконец сумел вдохнуть - резко, со свистом. Он откинул голову, опираясь на трясущиеся руки. Глаза, полные слёз от напряжения и боли, встретились с его взглядом. В них не было страха перед смертью. Там было мучительное сожаление. Сожаление о том, что его слабость выставлена напоказ. Что он разрушил их последние, украденные у судьбы, дни.

- Я... не хотел... чтобы ты... так смотрел на меня, - выдавил он, заглатывая воздух, и новая струйка крови потекла по его подбородку. - Не как на больного... Не как на проблему... Просто... как на... Я не хотел, чтобы эти дни, что у нас остались, были о смерти... Я хотел, чтобы они были о нас...

Он не договорил. Новая волна тошноты скрутила его, и он снова согнулся, беззвучно рыдая от боли.

И вот тогда все силы, вся ярость и ужас покинули Хенджина. Он отшатнулся, будто от удара током. Его спина ударилась о стену, и он медленно, как в кошмарном замедлении, сполз по ней на пол. Он сидел, раскинув ноги, глядя на кровавый хаос в метре от себя, и его лицо было пустым. Не ледяным. Разбитым. Будто кто-то выжег изнутри всё, что делало его человеком, кроме этой всепоглощающей боли.

- Я не могу это смотреть, - прошептал он в пустоту. - Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты...

Он не закончил. Не мог.

Феликс затих. Судорога отпустила. Остатки сил уходили, как вода в песок. Он не встал. Он пополз. Медленно, мучительно, оставляя на кафеле смазанный след крови, он дополз до колен Хенджина и свалился на них всей тяжестью. Светлая голова упала на колени, как у беспомощного ребёнка. Он закрыл глаза, выдохнув - долгий, дрожащий выдох, будто отдавая последнее. И на светлой ткани штанов Хенджина расплылось тёмное, влажное пятно, ещё тёплое.

Рука Хенджина, сама собой поднялась. Пальцы, ещё минуту назад сжимавшие окровавленную ткань, неуверенно, почти боязно коснулись висков, вцепились в светлые, чужие волосы. Он не гладил. Он держался за них, как утопающий за соломинку. Он поднял голову и уставился в окно, где уже была ночь чужого, безразличного города. Его губы, сжатые в белую нить, задрожали.

- Я не отдам тебя, - выдохнул он. Звука почти не было, но в тишине это прозвучало громче крика. - Ни этой проклятой реальности. Ни твоей. Ничему. Слышишь? Ничему.

Они так и остались сидеть в холодном, забрызганном кровью коридоре, пока за окном ночь не стала по-настоящему глубокой. Феликс, слабый и почти бессознательный, дышал ровнее, прижимаясь щекой к коленям Хёнджина. А Хёнджин, всё так же вцепившись в его волосы, смотрел в темноту, где зрела новая, невозможная решимость.