Кульминация взрыва

Утро принесло с собой ледяное перемирие. Они двигались по квартире, как два актёра, разучившие роли в разных пьесах. Хёнджин собрался в магазин - молча, кивнув в сторону двери вместо «я выйду». Его взгляд скользил по Феликсу оценивающе, сканирующе, но без прежней теплоты.

- Не выходи, - сказал он на прощание, и это прозвучало как приказ, а не забота.

Феликс лишь кивнул, стоя посреди гостиной.

Как только дверь закрылась, тишина в квартире стала иной - густой, давящей, полной невысказанного. Феликс попытался заняться чем-то, убраться, но руки не слушались. А потом это началось.

Не постепенно, а сразу, как обвал. Головокружение ударило с такой силой, что он с грохотом рухнул на колени посреди кухни. Предметы поплыли, срослись в кашу из цвета и формы. Тошнота поднялась комом, горячим и кислым, перекрывая дыхание. Он пополз, цепляясь за стены, к раковине, но не успел. Спазм вырвал из него сухой, мучительный кашель, а потом - тёплую, солоноватую жидкость. Он плюнул в раковину и увидел, как по белой эмали стекает алая струйка, смешиваясь с водой.

Паника, острая и слепая, пронзила его.

*Нет, не сейчас. Он не должен увидеть.*

Феликс судорожно открыл кран, смывая следы, тыльной стороной ладони стирая кровь с подбородка. Потом, шатаясь, добрался до ящика с кухонными полотенцами, выхватил первое, что попалось - небольшой тканевый платок, когда-то, видимо, принадлежавший Ликсу. Прижал к губам. Кашель продолжался, каждый толчок отдаваясь болью в рёбрах и оставляя на ткани новые тёмные пятна.

Когда приступ наконец отступил, оставив его сидящим на холодном кафельном полу, дрожащим и обессиленным, первым делом он посмотрел на платок. Белая ткань была испещрена багровыми разводами. Ужасное, неопровержимое доказательство.

Он собрал последние силы, поднялся и, шатаясь, пошёл к мусорному ведру под раковиной. Засунул окровавленный платок вглубь, под смятые упаковки и очистки, стараясь спрятать его как можно дальше. Потом вымыл раковину ещё раз, до блеска, вытер лицо, поправил волосы. Сел за стол, положив голову на сложенные руки, и просто дышал, пытаясь загнать обратно дрожь и вернуть лицу хоть каплю цвета.

Через полчаса вернулся Хёнджин. Он вошёл тихо, поставил пакеты на стол и сразу же, не глядя на Феликса, начал разгружать продукты. Его движения были чёткими, без суеты. Но Феликс заметил, как его взгляд на секунду зацепился за его, вероятно, всё ещё слишком бледное лицо, а потом скользнул по безупречно чистой раковине.

Хёнджин молча положил молоко в холодильник. Потом подошёл к мусорному ведру, будто чтобы выбросить какой-то сорвавшийся пакетик. Он приоткрыл крышку. Замер на секунду. Его спина напряглась. Феликс, наблюдавший за ним украдкой, почувствовал, как сердце замирает.

Хёнджин не стал копаться в мусоре. Он просто опустил крышку обратно с тихим щелчком. Потом медленно выпрямился. Не оборачиваясь, он прошёл к раковине, открыл кран и начал мыть руки. Долго, тщательно, как хирург перед операцией. Вода лилась с шипением.

- Чай будешь? - спросил он наконец, его голос был абсолютно ровным, пустым. Он всё ещё стоял спиной.- Да... спасибо, - выдавил Феликс.

Хёнджин кивнул, достал чашку. Ни слова о мусоре. Ни вопроса о самочувствии. Но его молчание было теперь громче любого крика. Он видел. Он знал. И его холодная, аналитическая ярость, направленная теперь не на загадку, а на саму реальность и на того, кто от него скрывался, висела в воздухе тяжёлым, невидимым облаком.

Он поставил перед Феликсом чашку с чаем. Не сел рядом. Прошёл мимо, в свою комнату, и снова закрыл дверь. На этот раз щелчок замка прозвучал как приговор.

Феликс сидел, глядя на пар, поднимающийся над чашкой, и понимал, что игра в прятки окончена. Хёнджин нашёл улику. И теперь между ними лежал не просто окровавленный платок. Лежала последняя, хрупкая надежда на доверие, которую он сам же и похоронил под слоем бытового мусора.