Конфронтация

Хёнджин мчался домой, а в квартире Феликса скручивало в три погибели. Головокружение накатило внезапно, как удар под дых, вырвав его из попытки почитать на планшете. Мир опрокинулся, закружился, стены поплыли. Он схватился за спинку дивана, но ноги подкосились. Его понесло к полу, и он, не помня как, пополз. Не к ванной - не успевал. К столу. Нащупал пачку бумажных салфеток, выдернул одну, прижал ко рту и закашлялся. Спазм выворачивал желудок, в горле встал ком, а потом - тёплый, металлический привкус, знакомый и от этого ещё более чудовищный.

Он оторвал салфетку от губ. На белой бумаге расплылось алое пятно. Не точка. Пятно. Больше, чем в прошлый раз. Он вытер рот, смял окровавленную бумагу в комок, потом ещё одной, чистой, стёр последние следы с подбородка. Дрожащими руками дополз до мусорного ведра на кухне и швырнул туда свидетельство своего распада. Приступ отступил, оставив после себя леденящую слабость и тихий, безумный ужас.

*Что со мной? Почему?*

Мысль билась, как птица в стекло. Он боялся, что умирает от какой-то странной, внезапной болезни здесь, в чужой квартире, вдали от дома.

Когда Хёнджин ворвался в квартиру, его лицо было землистым, дыхание сбившимся. Он захлопнул дверь и замер, уставившись на Феликса, который сидел за кухонным столом, пытаясь пить воду маленькими глотками, чтобы не вырвало.

- Феликс, - голос Хёнджина был хриплым, срывающимся. Он подошёл, не снимая куртки, и схватил его за плечи. - Слушай меня. Я нашёл. Я всё нашёл.

И он выпалил. Без предисловий, без осторожности. О дневнике Старика Кима. О разломе на мосту. Об обмене, который происходит не случайно, а из-за сильной тоски одного и жажды истины другого. И об отторжении. Слово прозвучало, как приговор.

- Если чужеродный элемент остаётся слишком долго, реальность начинает его выдавливать. Сначала слабость, головокружение, - Хёнджин говорил быстро, его пальцы впивались в плечи Феликса. - Потом тошнота. Потом кровь. И если не вернуться... человека стирает. Словно его никогда не было. И если ты умрёшь здесь... - его голос дрогнул, - то и Ликс, на Земле, умрёт тоже. А потом вселенная сотрёт о вас обоих любые воспоминания. Вы исчезнете везде.

Он умолк, переводя дух, его глаза метались по лицу Феликса, выискивая признаки понимания, страха, признания. И потом спросил прямо, в лоб, с той же ледяной, аналитической жёсткостью, что была у него в первые дни:

- Симптомы. Они уже начались? Скажи правду.

Феликс заглянул в эти глаза, полные ужаса и требования, и его собственный страх кристаллизовался в ледяной, мгновенной лжи. Он не хотел видеть этот ужас, направленный на него. Не хотел становиться умирающим в его глазах. Не сейчас. Не после их рук, сцепленных на диване.

- Нет, - сказал он, и голос прозвучал удивительно ровно. - Просто устал. И от той поездки в архив ещё не отошёл. Всё нормально.

Он видел, как в глазах Хёнджина что-то надламывается. Не вера - сомнение. Холодная, подозрительная аналитика вернулась, отодвинув панику и боль. Он медленно отпустил его плечи, отступил на шаг.

- Если симптомы начнутся, - произнёс он уже другим, плоским тоном, - обязательно скажи мне. Сразу. Понял? От этого зависит... всё.

Феликс кивнул. Между ними упала стена. Прозрачная, но ощутимая. Хёнджин отвернулся, скинул куртку, но не подошёл больше, не сел рядом. Он прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Не наглухо, но этот щелчок замка прозвучал громче любого крика.

Для Феликса: Мир обрёл чудовищную ясность. Вот почему. Головокружения, тошнота, кровь. Вселенная его отторгает. Убивает. Значит, пути два: медленная смерть здесь или срочное возвращение домой. Возвращение означало жизнь. Значит, он должен хотеть этого. Должен изо всех сил стремиться назад. Даже если обратно его ждёт только пустота и хмурый Хёнджин, который его ненавидит. Даже если здесь, за тонкой стенкой, остаётся человек, чьё прикосновение стало для него воздухом. Жизнь важнее. Она должна быть важнее.

Для Хёнджина: Ужас от прочитанного сменился холодным, методичным расчётом. Он не поверил лжи Феликса. Чувствовал, что что-то не так. Но если отторжение ещё не началось, у них есть время. Мало, но есть. Теперь его цель сменилась. Это больше не было «вернуть Ликса». Это стало «спасти Феликса». Потому что если Феликс умрёт здесь, умрёт и Ликс. И он потеряет обоих. И даже память о них сотрётся, как стирают неудачный черновик. Он не мог этого допустить. Значит, нужно работать быстрее. Найти способ. Любой ценой. Даже если для этого придётся оттолкнуть того, кого он, против всякой логики, начал впускать в самое защищённое место своей души. Потому что боль от этой отстранённости была ничто по сравнению с болью от мысли о его небытии.

Два человека. Две тайны. Одна стена. И тикающие, невидимые часы, отсчитывающие время, которого у них не было.