Глава 5 Последний оскал неона

Тишина Нормандии, к которой они так привыкли, в одно мгновение превратилась в зловещую пустоту.

Это случилось в четверг, когда Матвей уехал в город за струнами и свежими продуктами. Влада осталась в мастерской, работая над эскизом в мягком свете заходящего солнца. Она напевала что-то простое, придерживая руку на животе — там, где уже едва ощутимо пульсировала новая жизнь.

Скрип половицы за спиной не напугал её. Она подумала, что Матвей вернулся раньше.

— Ты быстро... — начала она, оборачиваясь, но фраза застряла в горле.

В дверях стоял человек, которого она не должна была увидеть больше никогда. Герман Громов. Но это не был тот холеный медиамагнат в костюме за пять тысяч долларов. Перед ней стоял призрак: осунувшийся, с неровно обстриженными седыми волосами, в грязной куртке. Но самым страшным был его взгляд — в нем не осталось ничего человеческого, только выжженная пустыня мести.

— Привет, доченька, — прохрипел он, и этот звук полоснул её по нервам, как ржавое лезвие. — Ты ведь не думала, что бетонные стены могут удержать того, кто сам их строил?

Влада попыталась схватить мастихин, но Герман оказался быстрее. Удар наотмашь свалил её с ног. Мир поплыл, в глазах вспыхнули искры, а рот наполнился соленым вкусом крови.

— Ты разрушила всё, — он рывком поднял её за волосы, игнорируя её крик. — Ты выставила мою кровь на всеобщее обозрение. Теперь я покажу тебе, что такое настоящая боль.

Она пришла в себя в подвале старого заброшенного маяка, что стоял в паре километров от их дома. Холодный камень, запах плесени и шум прибоя, который теперь звучал как погребальный марш. Её руки были прикованы к ржавой трубе над головой.

Герман сидел напротив на ящике, вертя в руках старую опасную бритву. Лампа, качающаяся на шнуре, бросала на его лицо резкие тени, превращая его в чудовище из её худших кошмаров.

— У Матвея есть деньги. Много денег, — Герман провел лезвием по воздуху. — Но мне не нужны деньги. Я хочу видеть, как ты ломаешься. Как исчезает эта твоя спесь «великой художницы».

Он подошел ближе. Влада сжала зубы, стараясь не выказать страха. Она знала: если она скажет о ребенке, это станет для него лишь еще одним инструментом пытки. Он не пощадит внука — для него это было лишь еще одно «отродье», которое нужно уничтожить.

— Помнишь, как ты рисовала ржавчину? — он резко полоснул её по плечу. Ткань платья разошлась, и по белой коже потекла тонкая струйка крови. — Красивый цвет, правда? Очень натуральный.

Влада вскрикнула, но тут же подавила стон.

— Тебе... никогда... не победить, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты уже мертв, Герман. Ты просто забыл упасть.

— О, я еще очень даже жив, — он схватил её за подбородок, сдавливая челюсти. — Знаешь, что я сделаю? Я буду присылать Матвею по кусочку твоего таланта. Сначала пальцы. Те самые, которыми ты рисовала мои грехи. Потом — уши, чтобы он не мог петь тебе свои колыбельные.

Он снова занес бритву, на этот раз целясь в её запястье. Влада закрыла глаза, мысленно умоляя ребенка внутри затаиться, стать невидимым, пережить этот кошмар.

— Остановись! — её голос сорвался на крик. — Ты ведь сам меня создал! Ты хотел, чтобы я была сильной!

— Я хотел, чтобы ты была моим отражением, — прорычал он. — А ты стала моей гибелью.

В этот момент наверху, у входа в маяк, раздался грохот. Герман замер, его ноздри раздулись. Он не ожидал, что Матвей найдет их так быстро. Но он не знал, что Матвей за этот год научился слышать тишину так остро, что малейшее её нарушение в доме стало для него сигналом тревоги.

— Кажется, твой певец пришел на финальный концерт, — Герман оскалился, приставляя лезвие к горлу Влады. — Давай устроим ему встречу, которую он никогда не забудет.