Глава 6 Рожденная в пламени

Грохот наверху повторился — Матвей вышиб старую дубовую дверь маяка. Герман вздрогнул, его рука с бритвой дернулась, оставив на шее Влады еще одну тонкую красную линию. В его глазах вспыхнул безумный, загнанный азарт. Он прижал Владу спиной к себе, используя её как живой щит, и замер, вслушиваясь в тяжелые шаги на винтовой лестнице.

— Сюда, маэстро! — проорал Громов, и его голос сорвался на визг. — Заходи, у нас тут последний акт!

Матвей ворвался в подвал. Он выглядел как карающий ангел: промокший насквозь, с почерневшими от ярости глазами. В руках он сжимал тяжелый металлический рычаг, который сорвал с входного механизма. Увидев Владу — израненную, прикованную, с лицом, перепачканным кровью и плесенью, — он издал звук, который не был человеческим. Это был рык раненого зверя.

— Отпусти её, Герман, — голос Матвея вибрировал от напряжения. — Ты ведь хочешь меня. Возьми меня, но её не трогай.

— О, я возьму вас обоих, — Громов сильнее прижал лезвие к горлу дочери. — Ты увидишь, как она истекает кровью, Матвей. Ты будешь петь ей, пока она остывает на этом камне.

Влада чувствовала, как по её плечам стекает тепло. Боль в изрезанных руках была невыносимой, но внутри, в самой глубине её существа, копилась иная сила. Это не была сила художницы или жертвы. Это была ярость матери, защищающей свое гнездо. Она чувствовала, как каждое движение Германа, каждый его вздох отдается в её теле омерзением.

Она посмотрела на Матвея. В его глазах она увидела секундную слабость — страх за неё, который делал его уязвимым. Герман это тоже почувствовал. Он замахнулся бритвой, чтобы нанести удар Матвею, когда тот сделает шаг вперед.

Это была секунда, когда время замерло.

Влада не стала кричать. Она сжала зубы так, что хрустнули челюсти, и со всей силы дернула прикованными руками вниз. Ржавая труба, изъеденная десятилетиями морской соли, не выдержала. С оглушительным скрежетом металл лопнул, и Влада рухнула вперед, увлекая за собой Германа.

Она не дала ему опомниться. Развернувшись в падении, всё еще со скованными запястьями, она наотмашь ударила отца тяжелой железной цепью прямо по лицу. Герман вскрикнул, теряя координацию, и бритва вылетела из его рук.

Матвей бросился вперед, но Влада, охваченная древним, первобытным инстинктом, опередила его. Она вцепилась в горло Германа своими израненными пальцами.

— Ты... не... коснешься... моего... ребенка! — прохрипела она.

Герман расширил глаза от ужаса. В этот момент он увидел перед собой не «доченьку», а само возмездие. Влада схватила с пола обломок той самой ржавой трубы — острый, похожий на копье край. Одним резким, окончательным движением она вогнала этот металл в грудь человека, который дал ей жизнь только для того, чтобы попытаться её отнять.

Громов захрипел. Его пальцы судорожно вцепились в её плечи, пытаясь удержаться за жизнь, но Влада не отпускала. Она смотрела ему прямо в глаза, пока в них не погас последний неоновый отблеск безумия.

Герман обмяк. Его тело тяжело рухнуло на холодные камни. Ржавчина встретилась с кровью в последний раз. Всё было кончено.

Влада обессиленно повалилась на бок. Тьма начала накрывать её, но она чувствовала, как сильные руки Матвея подхватывают её, как он срывает с себя рубашку, чтобы перевязать её раны, как он шепчет её имя, срываясь на плач.

— Ребенок... Матвей... сохрани... — это было последнее, что она успела прошептать, прежде чем провалиться в глубокий, серый вакуум.

Темнота не была черной. Она была именно серой, как лондонский туман или пыль на старых холстах. Влада чувствовала, как её сознание дрейфует где-то между ударами собственного сердца, которые казались оглушительными, словно удары колокола.

Тук-тук... Тук-тук...

В этом вакууме не было боли, не было холода камней маяка, не было запаха Громова. Было только это бесконечное эхо. Она пыталась ухватиться за него, понимая, что этот звук — единственное, что связывает её с реальностью. Она думала о Матвее. О том, как его руки дрожали, когда он перевязывал её запястья. Она хотела крикнуть ему, что она еще здесь, что она борется, но голоса не было. Был только серый туман.

А потом пришла другая пульсация. Тонкая, едва уловимая, как вибрация струны на гитаре Матвея. Вторая жизнь. Маленькая искра, за которую она так отчаянно цеплялась.

— Живи... — пронеслось в её мыслях. — Пожалуйста, только живи.

Пробуждение было болезненным. Сначала в серый вакуум ворвался резкий запах антисептика, от которого замутило. Затем — тяжесть в руках, скованных не наручниками, а плотными слоями гипса и бинтов. Каждое движение отзывалось вспышкой огня в плечах.

Влада с трудом приоткрыла веки. Свет был слишком ярким, стерильно-белым.

— Она приходит в себя! — чей-то голос, далекий и приглушенный, как под водой.

Она попыталась повернуть голову. Шея была словно залита свинцом. В поле зрения появилось лицо Матвея. Он выглядел ужасно: ввалившиеся глаза, заросший щетиной, в мятой одежде, на которой всё еще виднелись бурые пятна её крови. Его взгляд был полон такого отчаяния и надежды одновременно, что Владе стало больно дышать.

— Влада... Любимая... — он схватил её за пальцы, торчащие из-под бинтов, и прижал их к своим губам. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

Она хотела спросить. Губы пересохли и слиплись, вместо слов вылетел лишь хриплый стон. Она перевела взгляд на свой живот, скрытый под белой простыней. Ужас ледяной волной прошел по позвоночнику. Она помнила удары, помнила падение на холодный камень.

— Ребенок... — наконец вытолкнула она из себя это единственное слово.

Матвей замер. Он поднял на неё глаза, в которых стояли слезы. Он долго молчал, и в эту секунду Влада почувствовала, как мир вокруг неё снова начинает сереть, готовый рухнуть. Она приготовилась к худшему. Она приготовилась умереть прямо здесь, если её маленькая искра погасла.

— Он боец, Влада, — наконец прошептал Матвей, и его голос сорвался. — Врачи говорят, это чудо. Гематома есть, угроза большая, но... сердце бьется. Слышишь? Оно бьется.

Он взял фонендоскоп, висевший на спинке кровати (врач, видимо, только что ушел), и дрожащими руками приложил мембрану к её животу, а наушники надел на неё.

Сначала была тишина. А потом, сквозь гул её собственного испуганного пульса, она услышала его. Быстрый, частый ритм.

Тук-тук-тук-тук.

Словно маленький барабанщик где-то очень далеко играл свой марш победы.

Влада закрыла глаза, и первые слезы за всё это время покатились по её вискам, исчезая в подушке. Это был самый прекрасный звук, который она когда-либо слышала. Красивее любой музыки Матвея, ярче любого золотого мазка на её картинах.

— Громов... — прохрипела она через минуту.

Лицо Матвея мгновенно ожесточилось, став похожим на маску из гранита.

— Его больше нет, Влада. Полиция нашла его там, где ты его оставила. Больше никто и никогда не причинит тебе боли. Я обещаю.

Он наклонился и поцеловал её в лоб, долго не отрываясь.

— Мы теперь в безопасности. Настоящей.

В ту ночь в палате Каннского госпиталя, пока за окном шумело море, Влада впервые за много лет спала без снов. Ржавчина была смыта, неон погас, а серая мгла отступила перед этим маленьким, быстрым стуком сердца, который обещал, что завтра — будет.