Глава 2 Стеклянный ультиматум

Студия на Чистых прудах была полной противоположностью стерильному лофту Матвея. Высокие потолки старого фонда, лепнина, подернутая трещинами, и огромные окна, в которые заглядывали ветви голых лип. Здесь пахло терпентином, льняным маслом и старым деревом.

Матвей вошел в комнату осторожно, почти боком, словно боялся нарушить этот порядок своим присутствием. Он скинул пальто прямо на пол и сел на низкий диван, обитый потертым бархатом.

— Здесь тихо, — произнес он, закрывая глаза. — Так тихо, что я слышу, как у меня кровь шумит в ушах.

Влада не стала зажигать верхний свет, оставив только старую лампу на длинной ножке. Она подошла к нему и села на пол, прислонившись спиной к его коленям. В этой позе было что-то из их «прошлой» жизни, до стадионов и контрактов.

— Рассказывай, — тихо попросила она. — Что случилось в Лондоне? Мне звонили из лейбла, говорили о «нервном истощении», но я видела те видео в сети. Ты едва стоял на ногах.

Матвей долго молчал. Его рука легла ей на плечо, и она почувствовала, как его пальцы судорожно сжались.

— Сначала это был просто способ не сойти с ума от перелетов, — начал он, и его голос в тишине комнаты казался надтреснутым. — Потом — способ не чувствовать пустоту после концерта. Когда сорок тысяч человек кричат твое имя, а через полчаса ты сидишь в белом номере отеля, где даже окна не открываются... Влада, в какой-то момент я перестал понимать, кто из нас настоящий — тот, на экране, или этот, в зеркале. Я начал «догоняться», чтобы просто вернуть вкус к жизни. Но вкус пропал совсем. Осталась только химия и ненависть к себе.

Он наклонился к ней, и она почувствовала запах его отчаяния — того самого, которое когда-то заставило её взять в руки кисть.

— Я хотел соскочить прямо там, — прошептал он. — Но лейбл подсовывал новые даты. Анжелика внезапно появилась в Париже, крутилась рядом, предлагала «помощь» ... Она знала, что я в яме. Она хотела, чтобы я там и остался, чтобы мной было проще управлять.

Влада развернулась и взяла его лицо в свои ладони.

— Ты здесь. Ты со мной. Мы это вычистим, Матвей. Каждую каплю этой дряни.

Он горько усмехнулся.

— Ты не понимаешь. Я для них не человек. Я — актив. Актив, который начал приносить убытки из-за своих «срывов».

Утро ворвалось в студию вместе с резким холодом от окна и настойчивым, агрессивным звонком телефона Матвея. Он забыл его в кармане пальто на полу.

Матвей вздрогнул, просыпаясь на диване. Влада уже была на ногах, она заваривала кофе, но звук телефона заставил её замереть.

— Не бери, — сказала она.

Но Матвей уже достал трубку. На экране горело имя: Герман. Глава лейбла. Человек, который превратил группу «Плохие сны» в золотую жилу.

Матвей нажал на громкую связь.

— Живой? — голос Германа был сухим, как наждачная бумага. — Фото из галереи уже везде. Ты молодец, Матвей. Роман с «гениальной художницей» — это отличный прогрев перед новым этапом.

— Я не прогреваю ничего, Герман, — холодно ответил Матвей. — Я в Москве. И я беру бессрочный отпуск. Мне нужно лечение.

В трубке раздался короткий, злой смешок.

— Лечение? Мальчик, ты перепутал клинику с реальностью. Послушай меня внимательно. Завтра в полдень ты должен быть в офисе. Мы утвердили график досъемок клипа. Твой образ «грязного рокера на грани» сейчас продается лучше, чем когда-либо. Публика хочет видеть, как ты медленно убиваешь себя. Это сексуально. Это рок-н-ролл.

— Я больше не буду играть в эту игру, — Матвей сжал телефон так, что побелели пальцы.

— Будешь. Или твоя художница узнает, что такое настоящие судебные иски. Мы засудим тебя за срыв тура, мы отберем у тебя права на все песни, включая те, что ты написал для неё. Ты останешься нищим в том самом Выхино, откуда ты её вытащил. И она уйдет от тебя, Матвей. Потому что художникам нужны меценаты, а не банкроты. У тебя есть время до завтра. Приходи в себя.

Герман отключился. В студии повисла тяжелая, удушливая тишина.

Матвей посмотрел на Владу. В его глазах снова появился тот самый страх, который она видела год назад. Только теперь это был страх не за себя, а за неё.

— Он прав, — прошептал Матвей. — Если я не пойду туда, они уничтожат всё, что ты построила. Они превратят твою выставку в посмешище.

Влада медленно подошла к столу, взяла мастихин и одним резким движением соскребла слой старой краски с палитры.

— Пусть пробуют, — её голос был твердым, как сталь. — Герман не понимает одного: я рисовала «Плохие сны», когда у нас не было ни копейки. Если нужно, я нарисую нашу новую жизнь на руинах твоего контракта. Мы не пойдем в офис. Мы сделаем ход первыми.