Глава 3 Кофеин и колючая проволока

Путь домой в пустом вагоне метро казался бесконечным. Влада прижимала сумку к животу, чувствуя через тонкую ткань обложку скетчбука. Ей казалось, что если она её отпустит, то всё — и концерт, и запах табака в гримерке, и хриплый голос Матвея — просто испарится, оставив её один на один с дребезжащим вагоном.

Когда она повернула ключ в замке старой двери, её встретила не привычная тишина, а звуки, от которых по коже поползла липкая волна отвращения.

Из-за тонкой перегородки, отделявшей «зал» от остальной квартиры, доносились тяжелые, ритмичные стоны матери и приглушенное, хриплое сопение её нового ухажера — какого-то очередного «Виталика» или «Сергея», чье имя Влада даже не пыталась запомнить. В воздухе стоял стойкий запах перегара и дешевых сигарет.

Влада замерла в прихожей, не снимая куртки. Грязные ботинки этого типа валялись прямо на её пути, один из них перевернут, обнажая дырявую подошву. Звуки за стеной стали громче — животные, лишенные всякого намека на нежность. Владе захотелось содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать причастности к этому месту.

— Мам? — тихо, почти одними губами произнесла она, хотя знала, что ответа не будет.

Стоны сменились коротким смешком и неразборчивой бранью. Влада резко развернулась, схватила свой рюкзак и заперлась в своей крошечной комнате, навалившись спиной на дверь. Она до боли зажмурилась, но звуки пробивались даже сквозь стены.

Она нащупала наушники. Руки дрожали.

«Play».

Максимальная громкость. Тяжелый, рваный гитарный рифф «Плохих снов» ворвался в уши, выжигая всё остальное. Голос Матвея стал её единственной защитой. Она сползла по двери на пол, обхватив колени руками.

«Я не такая. Я не останусь здесь. Я выберусь», — пульсировало в висках в такт барабанам.

Влада включила настольную лампа, чьи лучи выхватили из темноты заваленный подрамниками стол. Ей нужно было выплеснуть эту ярость, это унижение и эту тошноту на бумагу. Если Матвею нужны «кошмары», то сегодня ночью у неё их было в избытке.

Она не стала доставать ноутбук. Она взяла широкую кисть, обмакнула её в черную тушь и резко, почти агрессивно, нанесла удар по бумаге. Черная клякса расплылась, напоминая пятно, которое она чувствовала внутри себя.

К шести утра пальцы Влады были по локоть в чернилах. На столе лежали три варианта. Последний — тот, что она рисовала под утро, когда за стеной наконец затихли и раздался пьяный храп, — пугал её саму. В нём было столько боли и сырой, неприкрытой правды, что бумага казалась горячей.

Весь день в Строгановке прошел в тумане. Влада сидела на лекции по истории искусств, подперев голову рукой. В голове всё еще стояли те звуки из квартиры, смешиваясь с голосом Матвея.

В 21:45 она снова стояла у того самого клуба.

Охранник узнал её.

— О, художница. Проходи, он у себя. Но учти, он сегодня не в духе.

Влада вошла в гримерку. Матвей сидел на том же месте, перебирая струны гитары. Когда он увидел её рисунки, он долго молчал.

— Знаешь, что в этом самое паршивое? — наконец произнес он, проводя пальцем по самому мрачному эскизу.

— Что? — едва слышно спросила она.

— То, что я теперь не смогу выпустить альбом с другой обложкой. Это... как будто ты залезла мне под кожу и зарисовала то, что там увидела. Откуда в тебе столько этой... черноты, Влада? Тебя кто-то обидел?

Влада посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха, только усталость человека, который видел слишком много того, чего не должен видеть в двадцать лет.

— Просто у меня дома очень плохая звукоизоляция, Матвей, — ответила она с горькой усмешкой.

Матвей замер. Он медленно отложил гитару и подошел к ней. Теперь между ними не было стола.

— Значит, сегодня ты домой не поедешь, — это не был вопрос. Это был приказ. — Собирай свои вещи. Мой водитель отвезет нас в одно место. Мне нужно, чтобы ты начала работать над оформлением тура прямо сейчас. И.... я не хочу, чтобы ты возвращалась в ту дыру, где рождаются такие рисунки.