Запугать и уничтожить

Он не покупал газеты. Это было бы слишком заметно для существа, которое два столетия училось не оставлять следов. Вместо этого вампир замер в промозглой тени напротив лавки мистера Хендерсона, где ещё не зажжённые фонари отражались в мокром стекле витрины. Его зрение — острое, как у ночной совы — без труда разбирало мелкий шрифт «Дейли Кроникл» через запотевшее стекло. Заголовок ударил холоднее, чем лондонский ветер: «НОЧНОЙ ЖНЕЦ? ЖУРНАЛИСТКА ТРЕБУЕТ ПРАВДЫ О ЗАГАДОЧНЫХ СМЕРТЯХ». Имя под статьёй — Клара Харрис — он запомнил с той секундной, пугающей тщательностью, с какой хищник запоминает запах новой добычи.

В его долгой, исчисляемой веками памяти уже было несколько таких — любопытных, умных, слишком настойчивых. Все они заканчивали свой путь в сырых переулках или на дне Темзы. Но эта... эта была иной. Она не просто пересказывала полицейские сводки и не строил дешёвых сенсаций. Она копала глубоко, слишком глубоко, упоминая «древность существа» и «особый угол входа ран». Кто-то из портовых крыс всё-таки проболтался. Кто-то, кто видел его столетие назад в другом обличье, дожил до наших дней и встретил смерть не от старости, а от языка.

Вампир бесшумно отступил от витрины, растворившись в предрассветной мгле. Когтистые пальцы сжались в кулаки под полами плаща. Если Клара Харрис уже успела разговорить свидетелей, значит, у неё есть досье — и, возможно, не одно. Он должен был узнать, что именно она знает, кому успела рассказать и какие ещё камни готовит в его сторону. Но убивать её сразу — глупость. Слишком шумно, слишком заметно после громкой статьи. Сначала — запугать. Затем — выведать. И только потом — та же сладкая, тёплая тьма, что и для остальных.

Клара проснулась от странного чувства — будто на неё смотрели. Она натянула одеяло до подбородка и оглядела свою маленькую комнату: выцветшие обои, горы книг на полу, единственное окно, выходящее во внутренний двор. За стеклом — ни души, только мокрые крыши соседних домов да кошка, перебегающая по карнизу. «Нервы», — прошептала она, но всё же подошла к окну и проверила задвижку. На подоконнике, прямо на пыльном стекле, чей-то палец оставил размытый след — длинный, неестественно тонкий, с чётко отпечатавшимся ногтем. Клара перекрестилась бабушкиным крестиком, который так и не сняла с шеи после той ночи.

В редакции её встретили странными взглядами. Редактор, мистер Грейвз, вызвал её в кабинет и закрыл дверь. «Твою статью прочитали в Скотланд-Ярде, — сказал он, покусывая потухшую сигару. — Уилсон в бешенстве. Говорит, ты сеешь панику и мешаешь следствию. А ещё... — он замялся, — сегодня утром какой-то джентльмен заходил и спрашивал тебя. Очень странный. Бледный, глаза... ну, словом, не запомнил я его лица, хоть убей. Но запомнил, как он смотрел. Будто приценивался». Клара почувствовала, как под ложечкой засосало холодом. Она не стала говорить редактору, что не ждёт никаких джентльменов — ни знакомых, ни незнакомых.

Вместо того чтобы испугаться и спрятаться, Клара сделала нечто, что удивило бы любого здравомыслящего человека: она отправилась в церковь Сент-Мэри-ле-Странд. Не столько молиться, сколько искать. Отец Томас, старый священник с седой бородой и усталыми глазами, выслушал её сбивчивые рассказы о ранах на шеях, о тени без отражения и о странном джентльмене, который спрашивал её в редакции. Он долго молчал, перебирая чётки, а потом сказал только одно: «Ты в опасности, дитя. Того, кого ты ищешь, не остановит ни крест, ни святая вода, если в твоём сердце хоть на грош страха. Но если ты действительно хочешь узнать правду — иди в архив старого госпиталя Святого Варфоломея. Там, в подвале, хранятся дела, которым больше ста лет. Такие же смерти. Такие же раны. И одно имя...»

Он не договорил. Дверь церкви скрипнула, и по каменным плитам прошёл сквозняк — холодный, неестественный для сентября. Клара обернулась, но за дверью никого не было. Только лист бумаги, занесённый ветром, лежал на полу у входа. Она подняла его. Это была вырезка из вчерашней газеты — её собственная статья. Кто-то обвёл её имя красным, таким красным, что у Клары пересохло во рту. «Чернила» пахли железом и чем-то сладковатым, приторным, как гвоздика. Или как старая кровь.

Она не пошла домой в ту ночь. Вместо этого Клара заночевала в маленькой гостинице у вокзала, назвав вымышленное имя и заплатив серебром. Ей казалось, что в своей комнате она будет заперта, как мышь в мышеловке. Но даже здесь, под чужим одеялом, она слышала шаги в коридоре — медленные, тяжёлые, останавливающиеся ровно напротив её двери на несколько бесконечных секунд. А когда она на цыпочках подкрадывалась к глазку — коридор был пуст. Только ламповый газ шипел, да половица скрипела у лестницы, будто кто-то только что сошёл вниз.

На рассвете Клара, не смыкавшая глаз, выскользнула из гостиницы и отправилась в архив госпиталя Святого Варфоломея. Подвал оказался именно таким, как она боялась: сырым, тёмным, пропахшим плесенью и карболкой. Старый архивариус, горбатый старик с бельмом на глазу, долго ворчал, но потом, услышав имя отца Томаса, достал с верхней полки тяжёлую папку в кожаном переплёте. «Это 1842 год, — прошамкал он, кашляя в кулак. — Тогда тоже находили девушек в переулках. Двадцать три случая за пять лет. И ни одного раскрытого». Клара открыла папку дрожащими руками.

Там были те же самые рисунки ран, те же протоколы вскрытий с пометкой «полное обескровливание», те же показания свидетелей, которые видели «высокого господина в плаще» и «глаза без света». Но на последней странице, в самом низу, чьим-то старым, выцветшим почерком было приписано одно-единственное слово, которое заставило Клару забыть, как дышать: «Люциан». Имя. У вампира было имя. И если у него есть имя — значит, у него есть и история. А если есть история — значит, есть и слабость.

Она сунула папку в свою сумку, не спросив разрешения. Старик за её спиной кашлянул, но не сказал ни слова — возможно, он тоже видел слишком много за свою долгую жизнь, чтобы мешать тем, кто ищет правду. Клара выбежала на улицу, прижимая сумку к груди, и почти сразу поняла, что её ждут. В конце переулка, у чугунной ограды, стоял он. Не двигаясь. Не дыша, насколько можно было заметить. Просто смотрел — теми самыми пустыми, змеиными глазами, которые она так подробно описывала в своей статье, сама того не зная. В руке он держал точно такую же папку, как у неё, только старее — кожа потрескалась, а завязки истлели. Он сделал один шаг в её сторону, и Клара побежала.

Но теперь она бежала не в ужасе, как та, первая девушка. Она бежала с яростью, с вызовом, с бумагами, в которых была зашифрована его многовековая тайна. Она знала, что он не убьёт её сразу — слишком много ему нужно узнать, слишком много ниточек ведут от неё к другим людям, другим свидетелям. И пока эти ниточки существуют, Клара Харрис жива. А значит, у неё есть время. Время найти того, кто однажды уже сражался с ним. Время понять, чем можно убить то, что уже мертво.

Вампир не стал её догонять. Он наблюдал, как её фигурка исчезает за поворотом, и на его бледных губах проступило подобие улыбки. Эта охота обещала быть долгой. А он, в отличие от неё, никуда не спешил.