Первая встреча лицом к лицу и потерянная надежда

Клара не вернулась ни в редакцию, ни в свою комнату. Она понимала: Люциан уже обыскал её жилище, перерыл досье, возможно, даже ждал её там, сидя в темноте с той же змеиной терпеливостью. Вместо этого она сняла крошечную каморку над пекарней на задворках Саутварка — за три шиллинга в неделю, без вопросов и документов. Хозяйка, толстая вдова с лицом, изъеденным оспой, не глядела на постояльцев и брала плату вперёд. По ночам снизу вкусно пахло хлебом, а по утрам Клара выходила чёрным ходом, сливаясь с потоком прислуги и торговок, — так её труднее было выследить.

Она разложила украденную папку на шатком столе и принялась изучать каждую страницу с той дотошностью, какой её научили годы газетной работы. Дела 1842 года были страшны своей повторяемостью: месяц за месяцем, жертва за жертвой, и ни одной зацепки, кроме одного и того же описания — высокий бледный мужчина, глаза без зрачков, холодный запах земли и тлена. Но в одном из полицейских рапортов, написанных дрожащим, явно не профессиональным почерком, Клара наткнулась на странную запись: «Свидетель клянётся, что видел, как господин вошёл в здание Старого театра на Друри-Лейн, но когда констебли обыскали помещение — там никого не было. Однако в подвале обнаружена комната с...» — дальше строка была зачёркнута чёрными чернилами так густо, что бумага прорвалась.

Старый театр. Друри-Лейн. Клара замерла, перечитав эту фразу пять раз. Театр на Друри-Лейн сгорел дотла в 1809 году, потом был отстроен заново, но подвалы... подвалы могли сохраниться с XVIII века. Если Люциан пользовался одним и тем же убежищем десятилетиями, возможно, там до сих пор остались следы — или, по крайней мере, записи. Кто арендовал эти подвалы? Кто имел туда доступ? Она должна была узнать.

Но сначала — старое имя. Люциан. Она отправилась в библиотеку при Британском музее, где хранились подшивки «Таймс» за полтора столетия. Коренастый библиотекарь с бакенбардами сначала отказывался пускать её в закрытое хранилище, но Клара сунула ему в руку соверен (последний, кстати) и прошептала, что пишет книгу о лондонских тайнах. Деньги сделали своё дело, и через час она сидела за пыльным столом, листая хрупкие, пожелтевшие страницы 1796 года.

Имя всплыло не в криминальной хронике, а в светской колонке: «На балу у леди Уэстморленд среди приглашённых был замечен таинственный континентальный граф, назвавшийся Люцианом фон Блаком. Его манера держаться вызвала немало пересудов, особенно среди юных леди, которых граф, к слову, обходил стороной. Некоторые гости отметили его неестественную бледность и странный обычай появляться лишь после захода солнца». Клара переписала заметку в блокнот дрожащими пальцами. Граф Люциан фон Блак. 1796 год. Это значило, что он был в Лондоне уже тогда — больше ста лет назад. И, судя по всему, не состарился ни на день.

Следующая находка оказалась ещё страшнее. В архиве церковных записей, которые библиотекарь выкатил на тележке с неохотой, Клара отыскала приходскую книгу Сент-Мартин-ин-зе-Филдс. На одной из страниц, почти выцветшей до прозрачности, было записано отпевание некой девицы по имени... Элизабет Харрис. Та же фамилия, что и у Клары. Двадцати двух лет от роду. Причина смерти — «внезапное обескровливание». Год — 1785. Клара отшатнулась от стола, словно её ударили. Её собственная прапрабабка? Или дальняя родственница, о которой она никогда не слышала? Совпадение? Она не верила в совпадения. Никогда не верила.

Она сидела в библиотеке до самого закрытия, пока служители не начали задувать газовые рожки. В голове кружились обрывки: театр на Друри-Лейн, граф фон Блак, Элизабет Харрис, двадцать три жертвы 1842 года, четыре жертвы за последние полгода. И одна общая нить — Люциан. Он был не просто вампиром-одиночкой. Он был системой. Он возвращался в Лондон каждые сорок-пятьдесят лет, охотился несколько лет, а потом исчезал — вероятно, уходил в спячку или уезжал на континент. И каждый раз находились любопытные, которые пытались его разоблачить. И каждый раз они заканчивали с проколотыми шеями в тёмных переулках.

Когда Клара наконец вышла на улицу, ночь уже вступила в свои права. Фонари горели тускло, туман стелился по мостовой, как сахарная вата. Она автоматически сунула руку в карман — крестик был на месте, маленькое зеркальце тоже. Но вместо того, чтобы идти в сторону пекарни, Клара сделала неожиданный шаг: она развернулась и пошла к Друри-Лейн. Если Люциан следил за ней (а она не сомневалась, что следит), сейчас он ждал, что она спрячется в норе, как затравленный зверёк. Но Клара решила действовать от противного — нападать, пока он готовится к обороне.

Театр на Друри-Лейн возвышался перед ней массивной, мрачной громадой. Леса после недавнего ремонта ещё не разобрали, и чёрные провалы окон напоминали глазницы черепа. Клара обошла здание с тыльной стороны, где в стене темнела низкая, полукруглая дверь, обитая ржавым железом. Замок был старым, но не запертым — она дёрнула скобу, и дверь со скрежетом отворилась, выпустив наружу клуб сырого, застоявшегося воздуха, пахнувшего склепом. Клара зажгла спичку и шагнула вниз, в лестницу, которая уводила под землю.

Ступени были каменными, выточенными ещё в те времена, когда театр только начинали строить. Спичка догорела, и Клара зажгла следующую, чувствуя, как волосы на затылке шевелятся от сквозняка, идущего неизвестно откуда. Внизу лестница обрывалась, упираясь в коридор с тремя дверями. Две были заколочены, третья — приоткрыта, и из-за неё тянуло холодом, слишком сильным для сентябрьской ночи. Клара толкнула дверь и вошла.

Комната оказалась небольшой, сводчатой, явно древнее самого театра. В центре стоял дубовый стол, покрытый вековой пылью, а на столе — толстая книга в кожаном переплёте с металлическими углами и замком, который, впрочем, был сломан. Клара открыла книгу и при свете очередной спички начала читать. Это был дневник. Чей-то дневник, исписанный старым, вычурным почерком на немецком языке, который она знала достаточно хорошо. Первая фраза, бросившая её в жар, гласила: «Я, Люциан фон Блак, обращённый в год 1691-й от Рождества Христова в лесах Трансильвании, начинаю эту запись, чтобы не забыть, кем я был, и помнить, кем я стал».

Спичка погасла, но Клара этого не заметила. Она стояла в полной темноте, прижимая к груди дневник вампира, и понимала: теперь она знает о нём больше, чем кто-либо из живых за последние двести лет. И это знание — либо её спасение, либо её смертный приговор. Потому что где-то наверху, у входа в театр, скрипнула дверь, и в каменную лестницу ударили шаги — медленные, уверенные, тяжёлые. Он пришёл за своим.

Клара не стала зажигать новую спичку. В темноте её пальцы лихорадочно нащупывали страницы дневника, и она поняла: читать сейчас некогда. Шаги на лестнице стихли так же внезапно, как и начались — это было страшнее, чем если бы они продолжали приближаться. Тишина в подвале стала плотной, как вода на глубине, и в этой тишине Клара услышала, как скрипнула дверь в коридоре. Он уже здесь. Он стоял за стеной, прислушиваясь, втягивая её запах — страх, пот, чернила и хлебный дух пекарни, где она ночевала.

Она сунула дневник за пазуху, под корсаж, и нащупала в кармане юбки маленький перочинный нож — жалкое оружие против существа, которое пережило два столетия. Но другого не было. В углу комнаты Клара заметила штоф со святой водой — остатки чьих-то давних надежд, покрывшиеся пылью. Она схватила его, отбила горлышко о край стола и вылила содержимое на порог, прямо перед дверью, шепча молитву, которую отец Томас велел запомнить на латыни. Вряд ли это остановит древнего вампира, но, может, даст ей лишние секунды.

Дверь медленно отворилась. Люциан не вошёл — он замер на пороге, и в тусклом свете, пробивавшемся откуда-то из вентиляционной решётки, она увидела его лицо. Без кровинки, белое, как пергамент, с глазами, которые не отражали даже той малой искры, что падала сверху. Он склонил голову, словно принюхиваясь, и его губы тронула усмешка. «Ты нашла мой дневник, — сказал он тихо, почти не раскрывая рта. Голос скользил, как змея по песку — без интонаций, без тепла. — Я чувствую его запах. Кожа, чернила, моя кровь на переплёте... Ты даже не представляешь, как давно я его не держал в руках».

Клара попятилась, ударившись спиной о каменную стену. Нож она сжимала так, что лезвие впилось в ладонь, но боли почти не чувствовала. «Не подходи, — выдохнула она. — Я разолью по страницам святую воду, если осталась. Или сожгу. У меня есть спички». Она вытряхнула из другого кармана коробок — три спички осталось. Вампир не двинулся с места, но его глаза сузились — первый признак живого, человеческого раздражения. «Ты умная, мисс Харрис, — сказал он, и в голосе прорезалась нотка уважения. — Такая же, как та, другая. Элизабет. Твоя прапрабабка. Тоже нашла дневник. Тоже думала, что сможет меня шантажировать».

Клара похолодела. Значит, её догадка подтвердилась — Элизабет Харрис была её предком. И она умерла не просто так. «Ты её убил», — прошептала Клара. «Я защищал себя, — поправил Люциан, делая один шаг вперёд, но его сапог остановился прямо перед лужей святой воды. Он поморщился, как от кислого запаха, и отступил на прежнее место. — Она грозилась опубликовать мой дневник. Ты же этого хочешь, верно? Сенсация. Разоблачение. Но кто тебе поверит, Клара? Будешь выглядеть как безумная женщина, которая начиталась романов с запятыми».

В его словах была горькая правда. Викторианский Лондон не принял бы правду о вампирах — её засмеяли бы, уволили из газеты, заперли в сумасшедший дом. Но Клара держала в руках не просто сенсацию. Она держала историю его жизни — и, возможно, историю его смерти. Пока она листала дневник в темноте, один абзац врезался в память: описание ритуала, которым его создательница, древняя вампирша из Карпат, запечатала его душу. «Тот, кто прочтёт вслух три истинных имени, разорвёт нить», — говорилось там. Истинные имена. Не «Люциан», не «фон Блак», а те, что были даны при рождении, — и одно из них она только что видела на первой странице.

Клара перевела дыхание. «Не подойдёшь к порогу, потому что я не пригласила тебя, да? — спросила она. — И святая вода для тебя не смертельна, но отвратительна. А вот что будет, если я прочту три твоих имени — те, что написаны в дневнике?» Лицо вампира на мгновение потеряло свою маску ледяного спокойствия. Он дёрнулся, словно его ударили, и впервые за всё время в его глазах появилось нечто, похожее на страх. «Ты не посмеешь, — прошипел он. — Ты даже не знаешь, как их произносить. Язык мёртв уже триста лет.

Клара замерла, не дочитав второе имя до конца. Губы её ещё хранили гортанное эхо чужого древнего языка, но пальцы, сжимавшие дневник, вдруг ослабли. Вместо того чтобы продолжить, она медленно закрыла книгу и подняла глаза на вампира, который стоял на коленях в луже святой воды, закрывая лицо руками, как побитый пёс. Где-то глубоко внутри, под слоем ледяного ужаса и многолетней ненависти, в ней шевельнулось неожиданное, почти болезненное сочувствие. «Я не стану, — тихо сказала она. — Не стану тебя убивать».

Люциан поднял голову. Его лицо — всё ещё бледное, но уже без страшных морщин распада — выражало такое искреннее, такое человеческое изумление, что Клара на мгновение забыла, кто перед ней. «Почему?» — прошептал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни притворства — только растерянность существа, которое две сотни лет не слышало от врага ничего, кроме криков и молитв о пощаде. «Потому что ты не чудовище, — ответила Клара, сама удивляясь своим словам. — Ты — проклятый. И проклятие это такое же рабство, как любое другое. Я не хочу быть палачом. Я хочу быть той, кто напишет правду. Но правда без милосердия — ложь».

Она протянула ему дневник — не швырнула, не положила на пол, а именно протянула, ладонью вверх, как когда-то, наверное, протягивала руку умирающему брату в детстве. Люциан долго смотрел на книгу, потом на неё, и в его пустых прежде глазах медленно загорелся тусклый, но живой огонь. «Ты отдаёшь мне дневник? — спросил он, не веря. — Ты понимаешь, что это значит? Ты лишаешь себя единственного оружия». Клара усмехнулась, вытирая слёзы, которые всё ещё текли по её щекам: «Оружие, которое убивает, — это не оружие. Это могила. А я ещё хочу пожить и написать книгу, которую никто не напишет. Но в ней будет не только твоя тьма. Может быть, там найдётся место и для чего-то ещё».

Они вышли из подвала вместе. Люциан шёл первым, осторожно ступая по скользким каменным ступеням, а Клара — за ним, прижимая к груди пустую сумку, в которой раньше лежал дневник. Наверху, у выхода в переулок, они остановились. Рассвет уже разливался по крышам Лондона — серо-золотой, усталый, как всегда после долгой ночи. Вампир взглянул на небо и, впервые за много десятилетий, не почувствовал привычной тоски. «Ты не боишься, что я вернусь к старому?» — спросил он. Клара пожала плечами, пряча руки в карманы пальто: «Если вернёшься — я буду ждать. Но не с крестом и не со святыми именами. С блокнотом и чашкой горячего чая. Может быть, тебе просто нужно было, чтобы кто-то с тобой поговорил». Она повернулась и пошла прочь по мокрой брусчатке, не оборачиваясь. А он остался стоять в тени чугунной ограды, медленно, неумело, будто впервые, улыбаясь чему-то, чего не видел больше ста лет — надежде.