4. скрипка и подвал

Пятница началась с того, что Лера проснулась раньше будильника. За окном ещё было темно, только серый рассвет начинал пробиваться сквозь тяжёлые февральские облака. Она лежала, глядя в потолок, и в голове всё ещё крутились вчерашние слова Айгуль: «Он сам пошёл. По своей инициативе». Она улыбнулась, но тут же одёрнула себя. Нельзя загадывать. Всё это может быть просто игрой. Просто случайностью. Просто тем, что она хочет видеть то, чего нет.

Но сердце всё равно билось быстрее, когда она вспоминала, как Турбо смотрел на неё в темноте у подъезда, как его голос дрогнул, когда он сказал «Пришли». Она села на кровати, обхватила колени руками и закрыла глаза, пытаясь прогнать эти мысли. Не получалось.

В школе было шумно. Коридоры гудели, как пчелиный улей. Все обсуждали вчерашнюю дискотеку - кто с кем танцевал, кто кому наступил на ногу, кто ушёл раньше всех. Но главная тема, которая перешёптывалась в каждом углу, была другой. Все видели, как Турбо накинул на Леру свою куртку. Девочки перешёптывались, бросая на неё любопытные взгляды, мальчишки подкалывали Марата, который только усмехался в ответ.

Лера делала вид, что не замечает. Она сидела за партой, уткнувшись в учебник, но строчки прыгали перед глазами. Она чувствовала на себе взгляды, слышала шёпот за спиной, и внутри неё смешивались стыд и странная гордость. Её заметили. Не как «питерскую», не как «новенькую». Как ту, ради кого Турбо вышел на улицу в мороз без куртки.

Айгуль подсела к ней на перемене, толкнула плечом:

- Ну что, мелкая, звезда? Все только о тебе и говорят.

- Я не просила об этом, - пробормотала Лера, пряча лицо за тетрадью.

- А ты и не просила. - Айгуль усмехнулась, но взгляд у неё был тёплый. - Просто Турбо никогда никому не даёт свою куртку. А тебе дал. Ты понимаешь, что это значит?

Лера подняла на неё глаза, и в них застыл немой вопрос. Айгуль только подмигнула и убежала на следующий урок, оставив Леру наедине с её мыслями.

После второго урока у неё была музыкалка. Скрипка. Она взяла инструмент в руки, провела смычком по струнам, но привычного звука не получилось - вместо музыки вырвался какой-то жалобный всхлип, будто сама скрипка чувствовала её смятение. Она поправила пальцы, попыталась ещё раз, но мысли были далеко. Она смотрела в окно на серое небо и думала о нём. О Валере. О том, как он молча смотрел на неё, когда она благодарила за куртку. О том, как его глаза потемнели, когда она сказала «спасибо, Валера».

- Лера, ты с нами? - голос учительницы вернул её в реальность. - Третья партия, пожалуйста, внимательнее. Мы играем анданте, а не похоронный марш.

В классе кто-то хихикнул. Лера покраснела, кивнула и заиграла снова. Но музыка сегодня не шла. Пальцы не слушались, смычок скользил по струнам, выдавая фальшивые ноты. В голове звучал только его голос: «Пришли». И она понимала, что это не пройдёт. Это останется с ней. Надолго.

После всех уроков, в 17:00, Лера стояла у входа в школу, засунув руки в карманы пальто. Снег снова начал идти - мелкий, колючий, как иголки. Она смотрела на серое небо и думала, идти ли в подвал. Айгуль написала, что все там собираются, что Вова принёс чай, а Марат - гитару. Лера не хотела туда идти. Слишком много всего накопилось за день. Слишком много взглядов, слишком много шёпота.

Но ноги сами понесли её через дворы, мимо гаражей, мимо старых тополей, к тому самому месту, где её вчера встретили. Она спустилась в подвал, и привычный запах сырости и сигарет ударил в нос. В углу на старых ящиках сидели Марат, Вова, Пальто. Наташа грела руки о кружку с чаем. Турбо стоял у стены, прислонившись плечом к трубе, как всегда отдельно от всех. В руке - дымящаяся сигарета, взгляд - в пол.

- О, мелкая пожаловала, - усмехнулся Марат, откладывая гитару в сторону. - А мы уж думали, ты нас бросила. Думали, ты теперь только с Турбо гулять будешь.

Лера не ответила. Она смотрела на Турбо. Он поднял голову, встретился с ней взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. Она подошла к нему и, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало, тихо сказала:

- Нам нужно поговорить.

Он взглянул на неё исподлобья, и его пальцы сжали сигарету чуть сильнее.

- Прямо здесь?

- Нет. Идём.

Она развернулась и пошла в соседнюю комнату - там было пусто, только старый матрас на полу, пыльный и продавленный, и облупившаяся краска на стенах, которая осыпалась хлопьями, как старый снег. Она слышала, как он пошёл за ней - тяжёлые шаги, скрип ботинок по бетонному полу.

Когда они остались вдвоём, Лера повернулась к нему. В груди всё дрожало, но она старалась держаться. Она смотрела прямо в его глаза, не отводя взгляда, хотя это было страшно.

- Зачем ты вчера провожал меня? - спросила она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. - Вова не просил тебя. Я знаю. Он сам мне сказал.

Турбо смотрел на неё в упор. Молчал. Только желваки ходили на скулах, и она видела, как он сжимает челюсти.

- Ты не обязан был этого делать, - продолжила она, делая шаг вперёд. - Ты вообще не обязан быть... таким. Я не понимаю тебя, Валера. Ты то злой, то добрый. То смотришь так, будто я враг, то куртку даёшь. Что у тебя в голове? Что я тебе сделала?

Она не заметила, как её голос дрогнул. Как в конце фразы появилась та самая уязвимость, которую она так долго прятала. И в этот момент Турбо вдруг сделал шаг вперёд и резко замахнулся на неё рукой.

Лера инстинктивно закрылась, вскинув руки перед лицом, и отшатнулась к стене. Сердце ухнуло в пятки, где-то глубоко внутри всё оборвалось. Она не заплакала - не успела, но слёзы сами полились из глаз, горячие и обидные, против воли, предательски обжигая щёки. Она отвернулась, готовая выбежать, готовая исчезнуть, провалиться сквозь землю.

Но он не ударил.

Его рука замерла в воздухе в сантиметре от её плеча. Потом медленно опустилась. Турбо выдохнул, и этот выдох был похож на всхлип. Он смотрел на неё, на её мокрые щёки, на её дрожащие руки, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она никогда раньше не видела - раскаяние. Настоящее, живое, почти осязаемое.

- Прости, - сказал он тихо, хрипло, и голос его дрогнул. - Я... я не хотел.

- Ты что, с ума сошёл?! - прошептала она, всё ещё не веря, что он просто замахнулся. Она прижимала руки к груди, чувствуя, как колотится сердце. - Что это было?

- Просто... - он сжал челюсти, и она увидела, как дрожит его подбородок. - Просто я не умею говорить, Лера. Я злюсь. На себя. На то, что ты... - он запнулся, на секунду закрыл глаза, а потом открыл их и посмотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание. - На то, что ты появляешься, и я перестаю понимать, что делаю. Я привык быть злым. Привык, что меня боятся. А ты не боишься. Ты смотришь на меня, и я... я не знаю, что с этим делать.

Он шагнул к ней, и Лера замерла, не в силах пошевелиться. Он обнял её - осторожно, почти невесомо, будто боялся сломать. Его куртка пахла табаком, кожей и чем-то свежим - морозом, который всё ещё держался на его плечах. Она чувствовала, как бьётся его сердце через толстую ткань свитера - быстро, неровно, так же, как её собственное.

- Прости, - повторил он, и голос у него был глухой, с хрипотцой. - Я не умею по-другому. Я не умею говорить красиво. Я только ломать умею. И я испугался, что сломаю тебя.

Лера не оттолкнула его. Просто стояла и слушала, как он дышит. Слёзы высохли сами собой, оставив только мокрые дорожки на щеках. Она медленно, неуверенно подняла руки и коснулась его спины - там, где куртка была чуть влажной от снега.

- Ты не сломаешь меня, - сказала она тихо, почти шёпотом. - Если не захочешь.

Он отстранился, посмотрел на неё. В его глазах больше не было злости. Только усталость и что-то похожее на надежду.

- Пойдём, - сказал он, кивая в сторону выхода. - Провожу тебя. Тут душно.

Они вышли на улицу. Вечер уже темнел, фонари зажигались один за другим, разгоняя сумерки жёлтым тёплым светом. Снег хрустел под ногами, и Лера заметила, что Турбо шагает медленно, подстраиваясь под её шаг, хотя обычно он всегда шёл быстро, не оглядываясь. Его плечо касалось её плеча, и от этого электрического касания по телу пробегали мурашки, которые она не могла объяснить.

- Прости, - снова сказал он, глядя под ноги, на свои ботинки, оставляющие глубокие следы в свежем снегу. - Я не должен был... ну, это. Рукой. Я просто... не знаю, что со мной происходит, когда ты рядом.

- Не должен, - согласилась она, но в голосе уже не было обиды. Только тихая, робкая нежность.

Он помолчал, а потом заговорил. Медленно, неуверенно, но с каждым словом всё увереннее. Рассказывал про Казань. Про парки у Кремля, где летом цветут яблони и пахнет мёдом. Про старые дворы с колодцами, где вода такая холодная, что зубы сводит. Про универсам, где можно купить самые вкусные пирожки с капустой - бабушка там работает, она всегда даёт лишний, если узнает. Про то, где зимой можно скатиться с горки так, что дух захватывает. Он говорил о городе, как о человеке, которого знает всю жизнь, и Лера слушала, боясь перебить, боясь спугнуть этот момент.

- А ты любишь Казань? - спросила она, когда он замолчал.

Турбо задумался на секунду, потом пожал плечами:

- Не знаю. Я здесь родился. Здесь все мои. Наверное, люблю. А ты? Твой Питер?

Лера опустила глаза.

- Питер - это боль, - сказала она тихо. - Там всё напоминает о маме. Я не могу туда вернуться. Пока не могу.

Он ничего не сказал, только чуть придвинулся ближе, и его плечо коснулось её плеча чуть настойчивее.

Они дошли до её дома. Турбо остановился у подъезда и посмотрел, как она заходит. Снег падал на его чёрную шапку, на плечи, на ресницы. И когда Лера уже взялась за дверь, он сказал:

- Ну, пока, Мелкая.

Она обернулась. Он улыбнулся - первый раз, по-настоящему, не криво и не зло, а светло и почти робко. И ушёл, засунув руки в карманы, не оглядываясь.

Лера поднялась наверх. На кухне горел свет, пахло чаем и мятой. Бабушка сидела за столом с чашкой в руках и смотрела на неё с тревогой - той самой тревогой, которая появлялась всякий раз, когда Лера возвращалась поздно.

- Ну что, внученька? - спросила она, поправляя платок. - Ужин на столе, я грела. Ты сегодня поздно. Я уже начала волноваться.

- Да, бабуль, просто... задержалась. - Лера сняла пальто и повесила на крючок. - С друзьями.

- И что за мальчик тебя опять провожал? - прищурилась бабушка, и в голосе её послышалась хитринка. - Видела я из окна. Высокий, в чёрной куртке. Он тебя прямо до подъезда довёл.

- Одноклассник, - уклончиво ответила Лера, отводя взгляд. - Просто друг.

Бабушка хотела что-то ещё спросить, но вдруг закашлялась - сухо, надрывно, прикрывая рот платком. Отпила чаю, перевела дыхание и улыбнулась, но улыбка вышла бледной, уставшей.

- Не обращай внимания, - сказала она, отмахиваясь. - Чуть-чуть приболела, скоро пройдёт. Иди отдыхай, Лерка. Завтра суббота, выспишься.

Лера хотела спросить, что именно болит, как давно, почему она не была у врача. Но бабушка отвела взгляд, и в этом жесте было что-то знакомое - она тоже так делала, когда не хотела говорить о боли. Мама делала так же. Лера не стала настаивать - подумала, что та просто устала. Что всё пройдёт. Но где-то внутри, на самом дне, шевельнулась тревога - острая, холодная, как иголка под кожей.

Она легла в кровать, завернувшись в одеяло. В ушах всё ещё звучал его голос: «Ну, пока, Мелкая». И запах его куртки, смешанный с морозным воздухом. Она вспоминала, как его плечо касалось её плеча, как он обнял её в той пустой комнате, как он извинялся - и у неё снова летали бабочки в животе, как в детстве, когда она впервые услышала скрипку.

Завтра суббота. Никакой школы. Никаких уроков. Только она, её мысли и он.

Она закрыла глаза, но долго не могла уснуть. В голове кружились картинки: дискотека, куртка на плечах, его руки, его глаза. И один вопрос, на который она не хотела знать ответ, но который всё равно маячил на горизонте, как приближающаяся гроза:

«А что, если я ему тоже нравлюсь?»

Лера улыбнулась в подушку и провалилась в сон - лёгкий и тёплый, как его плечо, коснувшееся её в пятничном вечере. Она не знала, что принесёт завтра. Но впервые за долгое время ей хотелось узнать.