Год 1935

На новогоднем банкете в Кремле рядом со Сталиным сидела молоденькая балерина Ольга Лепешинская. Пряча улыбку в усы, он смотрел на нее, как голодный кот на сметану.

— Скоро станешь первой балериной, — громко проговорил захмелевший вождь. — К свадьбе получишь от нас хороший подарок. Скажи, Леля, что нужно тебе для счастливой жизни?

Скромно потупив глазки, умненькая Оля тихо сказала:

— У меня нет квартиры, где я могла бы заниматься и разучивать новые роли.

— Это не вопрос, — ответил «живой бог», — квартиру дадим.

В полночь они вместе ушли. Я перестала удивляться его поступкам. Сталин-власгелин мог позволить себе любую прихоть, даже самую фантастическую. Морозный воздух ледяными щупальцами безжалостно впивался во все частицы тела. Домой пошла пешком, меня нагнала машина, шофер дал сигнал, чтобы я остановилась. В окне увидела контуры висячих усов, потом их обладателя Буденного.

— Верочка, хотите с ветерком прокатиться?

На миг все опостылело, стало безразличным, нашла этдкая бесшабашная удаль. Крикнула:

— Гулять, так гулять. Все равно куда! Все равно зачем! Поехали!

— В Переделкино! — приказал Буденный шоферу. Дом бывшего командарма утопал в саду, кругом лес — сосна, ель, березки.

— Есть и пить будем? — спросил Семен Михайлович.

Ответила ему в тон:

— Будем пить, будем есть, в Новый Год все дозволено!

За столом прислуживали пожилые солдаты. Поймав мой недоуменный взгляд, С. М. сказал:

— Унтеры бывшие. Так и остались вековать со мной в армии. Переженились. У всех на свадьбах побывал, детей и внуков целую кучу наплодили, а меня вот не бросают, говорят, что я им вроде как родной батька. Верочка, отведайте огурчиков малосольных, грибочки собственного соления, икорочка зернистая, семга с лимончиком хорошо идет. Теперь можно и водочки выпить, вчера старый друг, бывший конармеец, директор ликеро-водочного завода три ящика привез. Разрешите после ужина баньку истопить? Если позволите, мы вам спинку натрем, вымоем вас на совесть!

Перед глазами возникла кремлевская баня, рослая мойщица Наташа Мокроусова, липкий Ягода.

— Спасибо, я ежедневно принимаю ванну.

— В. А., скажи прямо, не уклоняясь в сторону, ты не обидишься за откровенный, мужской разговор?

— Нет, С. М., не обижусь. Можете говорить все что угодно.

— Есть семья у меня. Жена человек хороший, обходительная, добрая, уважение ко мне имеет, слушается, ни в чем не перечит. Имею в Москве большую квартиру, набитую разным барахлом, дачка мне тоже принадлежит, да и положеньице у нас все-таки приличное, зарплату высокую получаю. И лет мне уже довольно много, двинул шестой десяток. Как тебя вижу, Верочка, закипает кровь, словно кипяток в чайнике, жилы натягиваются, в горле пересыхает, нет мочи сдержаться, уж больно хочу тебя отведать. Мужик я простой, малограмотный, по-ученому не обучен. Может, сговоримся? С бабой по суду разведусь, на то есть личная причина. Моссовет немедля другую квартиру даст, в этом деле подсобит Ворошилов определиться, он к тебе тоже уважение некоторое имеет. В театре служить перестанешь, горло-то не луженое, хватит драть его на потеху кобелям разным, они все равно в этом деле ни хрена не понимают, а только вид делают. В меха заморские тебя закутаю, мужики по хозяйству помогать будут, если что, я целую роту пригоню, в момент все сделают. Только слезно прошу, бабой в постели будь, когда припрет, задком к стенке не отворачивайся, позову — иди навстречу.

Свой монолог Буденный произнес с добродушным юмором.

— За откровенность спасибо. Вполне разделяю и понимаю ваши высокие чувства, ценю внимание и душевную доброту. Любой женщине приятно, когда ее любят. Но у меня, С. М., имеется муж и вы его прекрасно знаете — Дмитрий Гаврилович Мчелидзе-Южный. Он сегодня был в Кремле и с вами разговаривал. С. М. тяжело засопел, видно было, что он никогда не терялся.

— Давай так жить, станешь вроде как полюбовницей, хоть разок в недельку приезжай ко мне! В долгу не останемся, по всем статьям будешь довольна.

— Пора возвращаться домой, я устала. Уже совсем рассвело.

— Сколько дней будешь думать? — не унимался Буденный.

Шутя ответила:

— Месяц, а может быть, и два.

С. М. гаркнул:

— Парфен, ступай сюда! — Вошел усатый шофер. — Дамочку нашу в сохранности доставишь в Москву, повезешь, куда прикажет.

Когда оделась, он спросил:

— Целовать вас можно?

— Только в щечку.

Лихой кавалерист так обхватил меня лапищами, что все пуговицы, тесемки, ленточки, кнопки моментально разлетелись.

— Ох и сладкая же ты бабенка, дай только на тебя забраться! — произнес, он, облизываясь.

До машины С. М. пошел меня провожать в одной рубашке с расстегнутым воротом. Солдаты-унтеры отнесли в багажник три ящика, набитых разной снедью.

— Это гостинцы: огурчики, водочка, грибочки, икорочка, телятинка, конфетки шоколадные, авось не побрезгуешь, слопаешь в свободное от оперы время.

Дома на столе телеграмма-молния от Тухачевского с просьбой срочно позвонить. Не раздеваясь, набрала номер телефона его квартиры, он взволнованно спросил:

— Верочка, родная моя, куда вы пропали? Я сам не свой.

Засмеявшись, ответила:

— Вы все разбежались по домам, муж за какой-то грудастой ткачихой-орденоносцем приударил, а я была в гостях на даче у главного конармейца Буденного.

Через час приехал растерянный и перепуганный Тухачевский:

— Я могу узнать, для чего вам сдался усатый сумасброд?

— Мишенька, поверьте, что не к кому ревновать. На всякий пожарный случай в моем арсенале еще один запасной поклонник! А вы знаете, Семен Михайлович сделал вполне серьезное предложение, обещал закутать в заморские меха, заявил, что ему до смерти осточертела неповоротливая старая жена. Вы не сердитесь, я устала от этой мерзкой жизни.

М. Н. порывисто меня обнял. Нас обоих оглушил телефонный звонок. Не выпуская меня из объятий, Тухачевский схватил трубку. Я интуитивно попыталась ее вырвать, но безуспешно. М. Н. сухо спросил:

— Кто звонит? — Тухачевский с грустной улыбкой передал мне трубку. — У телефона Поскребышев, машина за вами вышла.

Я тихо проговорила:

— Мишенька, что вы наделали? Теперь начнется развязка.

— Не волнуйтесь, Верочка, вы тоже не из робкого десятка. Скажете, что я вручал вам значок «Почетный Красноармеец», которым вы награждены за военношефские концерты.

Счастливая, бросилась ему на шею:

— Мишенькая, вы умница.

Кунцевская дача. Меня попросили подождать в кабинете. От нечего делать раскрыла старый номер журнала «Новый мир», увлеклась повестью Бориса Пильняка. Незаметно вошел Сталин:

— Вы, товарищ Давыдова, становитесь политической проституткой! Почему не берете пример с Ольги Васильевны Лепешинской? Посмотрите, как она скромно себя ведет! А ей есть чем хвалиться!

Не выдержала, чуть не крикнула со злобой:

— Товарищ Сталин, что вы от меня хотите? Когда вы, наконец, перестанете меня поучать?

— Зачем спуталась с Тухачевским? Неужели он лучше меня?

Молча достала из сумочки номерной значок «Почетный Красноармеец», протянула его Сталину вместе с именным удостоверением.

— Молодец, Верочка! Скоро для военных будем делать большой праздник! — Сталин оживился. — У нас появятся собственные красные маршалы!

Вошла экономка:

— Товарищ Сталин, у телефона председатель Совнаркома Абхазии товарищ Лакоба.

— Соедините.

Я спросила:

— Мне выйти?

— Останьтесь!., товарищ Лакоба, здравствуйте! Говорит Сталин. В феврале мы вас будем слушать на бюро ЦК ВКП(б), прошу как следует подготовиться.

И. В. заметил у меня в руках журнал с произведением Пильняка.

— Вы читаете порочную повесть. За ее публикацию руководство журнала строго наказано. «Повесть непогашенной луны»—| злобная вещь. Писатель умышленно исказил историю, он пошел на поводу у белогвардейцев, которые спелись с троцкистами.

За обедом Сталин продолжил начатый разговор:

— В повести Пильняка отображен конфликт между Революцией — Красной Армии в лице Командарма Гаврилова (Фрунзе) и Центральным Комитетом, якобы мной, Сталиным. Все это гнусная ложь и разнузданная клевета. Ни я, ни члены ЦК не давали указания М. В. Фрунзе ложиться на операционный стол. Пильняк оболгал советскую действительность, а миротворец Горький его выручал несколько раз.

Дежурный секретарь сообщил, что приехал Горький.

— Алексея Максимовича примем, — благосклонно сказал Сталин.

— Он не один, — докладывала спустя минуту пожилая женщина, обладательница черных пронзительных глаз навыкате, носище широченный, приплюснутый, ноздри во время разговора раздуваются.

— С ними их сиятельство граф А. Л. Толстой, — торжественно произнесла мнимая старуха.

И. В. засмеялся. Толстой любил разыгрывать окружающих. И даже здесь, на даче Сталина, куда был вхож, он позволил себе эту забавную шутку. Писателям повезло, у И. В. было хорошее расположение духа.

— Мы как раз только что обсуждали творчество писателя Бориса Пильняка, — сказал И. В. — Мы считаем, что он на протяжении многих лет оказывает советской литературе медвежью услугу.

Высокий, сутулый Горький сел в кресло, с разрешения Сталина закурил.

— Алексей Максимович, позвольте предложить вам настоящий турецкий табак.

— Благодарю вас, — ответил Горький. — Привычек стараюсь не менять, не тот возраст.

Сталин метнул в его сторону недовольный взгляд.

— На меня, И. В., не следует обижаться, писателей ценить и уважать надобно, нас не так уж много на Руси осталось.

И. В. спросил Алексея Толстого:

— Прочитал ваш роман «Петр Первый». Когда собираетесь закончить?

— Теперь предстоит работа над третьей, завершающей книгой. Не знаю, стоит ли ее продолжать? — ско-кетничал специалист по петровской эпохе.

— «Петр Первый»— умный и правдивый роман, его с удовольствием прочитали товарищи Молотов, Ворошилов, Микоян, Буденный. — Сталин, дымя трубкой, прошелся по комнате, потом снова заговорил — Алексей Николаевич, есть у нас к вам двойная просьба от ЦК ВКП(б) и лично от меня.

Толстой глубокомысленно посмотрел на Сталина.

— Я внимательно вас слушаю, И. В.

— Сегодня нам нужна книга, всеобъемлющий роман или повесть о гражданской войне и победившей революции. Она должна быть основана на документальном материале. В таком произведении следует рассказать о борьбе рядовых Красной Армии под Царицыным, но не так, как это сделал Бабель с конармейским походом. Сумеете осилить такой пласт? Прежде чем обещать, Подумайте.

— Для такой ответственной работы потребуются исторические материалы, — сказал Толстой, — подлинные сводки, донесения, письма, телеграммы, кроме того, понадобятся беседы с непосредственными участниками событий. Мне надолго придется окунуться в атмосферу того далекого времени.

— Нам нравится ваш деловой подход. Будем считать вашу будущую книгу трудовым обязательством к 20-ле-тию Советской власти!

— И. В., ваша прозорливость удивительна, вы буквально прочли мои мысли, — пропел здоровяк Толстой.

Сталин вызвал экономку.

— К нам приехали гости. Битых два часа мы их кормим одной только болтовней.

— И. В., вы не велели вас беспокоить. Стол давно накрыт, на кухне все готово.

— В таком случае прошу всех к столу! — обратился Сталин к писателям.

Я вопросительно посмотрела на своего хозяина.

— В. А., вам нужно особое приглашение? Еда без женщин всегда сухая.

— В. А., — сказал Толстой, — мы с вами в последний раз сидели за одним столом на банкете в Ленинграде, с нами тогда еще был С. М. Киров.

Сталин сумрачно проговорил:

— Троцкисты, замешанные в убийстве товарища Кирова, расстреляны. Мы со всеми врагами будем беспощадно расправляться.

— Какое у вас чудесное мясо и удивительно приятное вино, — облизываясь, изрек А. Толстой.

И. В. от удовольствия покраснел. Он любил, когда «великие» люди хвалили его стол, кухню, сервировку и особенно его кавказское гостеприимство. Шумно рассаживались только что приехавшие постоянные собутыльники Сталина: Ворошилов, Молотов, Ежов, Каганович, Микоян и все, конечно, как всегда, без жен. Впервые близко увидела Молотова, этот человек без каких-либо эмоций наводил тоску. Микоян подсел к Горькому:

— Алексей Максимович, у меня в портфеле лежат две ваши книга — «Детство» и «В людях». Сегодня приобрел. Позвольте получить от вас автограф!

А. М. поморщился, он стеснялся таких просьб. Сталин, улыбаясь, сказал:

— Ты, Анастас, зачем у товарища Горького просишь автограф, он разве умирать собирается?

Все, кроме Горького, засмеялись, громче всех гоготал А. Н. Толстой. Сталин подошел к Ворошилову:

— Клим, мы обратились к А. Н. с просьбой написать роман или повесть о революционных событиях в Царицыне. Как ты смотришь на такое предложение?

— Можно только приветствовать. Наши военные архивы в распоряжении писателя.

Толстой поблагодарил. И. В. спросил Горького:

— А. М., как ваше здоровье? Вы в чем-нибудь нуждаетесь?

— Товарищ Сталин, по своему обыкновению, я приехал к вам с очередной просьбой.

Горький закашлялся, хитрый мужичишко ждал реакции:

— Говорите, мы вас слушаем, чем сумеем, поможем. Ведь вы у нас такой знаменитый, единственный в своем роде, если не считать потомственного графа, его сиятельства А. Н. Толстого. Остальные бумагомаратели и прихлебатели не в счет. Они пишут казенно, плоско и скучно. Я бы сказал, пресмыкательно.

Горький сделал вид, что не понимает намеков Сталина.

— И. В., грозовые тучи нависли над судьбой одаренного художника Бориса Пильняка. Поверьте моему слову, он необыкновенно талантлив. Ему надо помочь. Если персонально не вмешаетесь, то Б. Андреевич погибнет, умрет от голода, он умеет только писать, другого ремесла у него нет.Позже, когда я познакомилась с Горьким, я заметила, что у него на лице чаще всего бывают два выражения. Одно — хмурое, тоскливо-враждебное. В такие минуты казалось, что на этом лице невозможна улыбка, что там и нет такого материала, из которого делаются улыбки. И другое выражение, всегда внезапное, всегда неожиданное: праздничное, застенчиво-умиленное. То есть, та самая улыбка, которая за секунду до этого казалась немыслимой. Впоследствии я заметила, что внезапные приливы влюбленности бывают у Алексея Максимовича чаще всего, когда говорит он о детях, о замечательных людях, о книгах.

— Товарищ Горький, почему вы такой сердобольный? — гневно, почти зло проговорил Сталин. — Раньше вы обращались с бесконечными просьбами к товарищу Ленину, морочили голову товарищу Дзержинскому, надоедали Луначарскому! Вы всегда за кого-то хлопочете, вам до всего есть дело. Человек вы пожилой, пора, наконец, остепениться.

— И. В., простите великодушно, это моя последняя просьба. Благодарю за прием, больше я к вам не приду. Если понадоблюсь, телефон мой у вас имеется.

Все ощутили страшную неловкость. Из-под пенсне Молотов просверлил писателя стеклянными, полупустыми глазами. Сильно заикаясь, он сказал:

— Уважаемый А. М., по просьбе И. В. я с карандашом в руках прочитал «Повесть непогашенной луны». Товарищ Сталин абсолютно прав, это же самый настоящий пасквиль!

Мы не можем иначе оценить художественное произведение, в котором умышленно искажается святое и непоколебимое значение Великой Октябрьской Социалистической революции. Работники кино Москвы и Ленинграда осаждают ЦК ВКП(б) и Совнарком с предложением экранизировать надуманные романы, повести и даже рассказы пресловутого Пильняка.

— А. М., а вам лично нравится повесть Пильняка, о которой только что говорил товарищ Молотов? — спросил писателя Сталин.

Горький, который на протяжении десятилетий оставался властителем дум миллионов людей, ответил с присущей ему прямотой:

— Пильняк — настоящий писатель, он — незаурядное явление в русской литературе. С ответственностью заявляю: он безоговорочно предан Советской власти.

— То, что вы нам сказали, мы примем к сведению. — Горький явно раздражал Сталина. — Какие у вас имеются к нам вопросы?

— Я себя не очень хорошо чувствую, врачи настоятельно советуют переменить климат. Они рекомендуют Италию, юг Франции, Швейцарию.

Сталин его перебил:

— А. М., мы, конечно, можем вас отпустить на лечение, но вы нужны России. Рабочий класс и крестьянство не могут обойтись без вас. Мы готовы создать вам любые условия на Кавказе, в Крыму, Подмосковье, одним словом, везде, где захотите постоянно поселиться.

А. Н. Толстой продолжал энергично уничтожать обильную еду и питье. Горький вторично поднялся:

— Пора домой, стараюсь по возможности соблюдать режим.

— Товарищ Горький, — проговорил мягко И. В., — подумайте над вопросом, который интересует Советское государство. Октябрьская революция испугала многих русских интеллигентов: ученых, писателей, музыкантов, артистов, художников, композиторов. Суровое время откинуло их за кордон, но они и там остались русскими людьми. Подготовьте, пожалуйста, письмо-обращение в редакцию газеты «Известия». Мы уверены, что эмигранты в своем большинстве прислушаются к вашему голосу. Их возвращению на родину мы не станем чинить препятствий, всех обеспечим квартирами, работой, за творческие успехи наградим орденами и денежными премиями. В. И. Ленин совершил непоправимую ошибку, что разрешил им выехать.

Горький сконфузился, на него было жалко смотреть, он заторопился:

— Прошу вас от такой просьбы меня уволить. Товарищ Сталин, человек я беспартийный и вашим псаломщиком никогда не буду.

— И. В. высказал просьбу советского правительства, — сказал Ворошилов.

Микоян из объемистого заграничного портфеля вынул две книги и с назойливым упрямством опять стал просить у Горького автограф.

— Великодушно извините, но я нынче не в настроении, как-нибудь в другой раз.

Горький неловко поклонился и направился к выходу. Наступила длительная пауза. Насытившись, А. Толстой ехидно проговорил:

— Если позволите, у меня имеется пикантнейший сюрпризец!

— Чем вы нас можете удивить? — спросил Сталин.

— Мне приходилось встречаться с писателем Чуковским.

И. В., поморщившись, сказал:

— Это который сочинил глупые стихи про говорящего крокодила?

— Совершенно верно! Товарищ Сталин, я потрясен вашей феноменальной памятью! Вы замечательный знаток русской и мировой литературы.

Сталин улыбнулся:

— Так что вы нам хотели рассказать?

— Корней Иванович встречался с Горьким, в моем архиве сохранился набросок его литературного этюда.

— Пойдемте в гостиную, — предложил Сталин, — нам туда принесут кофе, чай, вино.

Когда все расселись, Толстой начал читать: «Как хотите, — писал Чуковский в 1906 году, — а я не верю в его биографию. Сын мастерового? Босяк? Исходил Россию пешком? Не верю. По-моему, Горький — сын консисторского чиновника, он окончил Харьковский университет и теперь состоит ну хотя бы кандидатом на судебные должности. И до сих пор живет при родителях и в восемь часов пьет чай с молоком и бутербродами, в час завтракает, а в семь обедает. От спиртных напитком воздерживается: вредно. По воскресным дням посещает кинематограф. Ежедневно ходит в церковь. И такая аккуратная жизнь натурально отражается на его творениях…»

А. Н. Толстой победоносным взглядом оглядел присутствующих. Он был уверен, что его будут шумно благодарить. Сталин, вращая белками глаз, зло сказал:

— Товарищ Толстой, вы кого-нибудь уважаете? Нас потом тоже под разным соусом станете высмеивать?

А. Н. покраснел, ему явно было не по себе.

— И. В., я люблю вас больше, чем родного отца!

— Любить меня не надо, я не женщина. Требуется уважение и преданность общему делу. До свидания, товарищ Толстой, мы вас больше не задерживаем. Встретимся, когда будет написана книга.

— Вы дадите мне возможность с вами побеседовать? — униженно спросил Толстой.

— Для этой цели мы выделили вам в помощь товарища Ворошилова и в придачу товарища Буденного.

От табачного дыма закружилась голова. Я устала от бесконечных споров и длительных разговоров. Сталин заметил мое недомогание. Из маленькой фляжки он налил в стакан немного мутноватой жидкости.

— Выпейте залпом, запейте стаканом крепкого чая с коньяком и заешьте ломтиком лимона. Засекаю время, ровно через пять минут ваша мигрень пройдет.

И. В. оказался прав, головная боль моментально прошла.

— Сегодня, Верочка, — заметил Сталин, — ты вела себя хорошо, будь такой" всегда, иди ко мне! Скажи, тебе со мной хорошо? Я никому не задавал таких вопросов, даже покойницам-женам. Почему воды в рот набрала? Как поживает твой благоверный супруг?

— У нас две квартиры. У него своя жизнь, у меня — своя. Бывает, что я его не вижу по несколько дней, чаще всего мы встречаемся в театральном буфете.

— Мчедлидзе-Южный — человек необузданных страстей и неуравновешенного темперамента. Ему безразлично, с какой женщиной провести ночь.

— И. В., мы же с вами договорились не теребить старые раны.

— Какая вам разница, вы же с ним не живете? В общем, согласен, не стоит копаться в дерьме.

Сталин выпил стакан подогретого вина, закурил неизменную трубку, на плечи накинул теплый, на байке, халат, на ноги обул войлочные туфли.

— Верочка, для вас имеется немаловажное сообщение. В убийстве С. М. Кирова замешаны ответственные работники Ленинградского НКВД. В Москве арестованы гнусные свиньи Каменев и Зиновьев. Добренький, лысый, картавый, всепрощающий В. И. Ленин доверял этим проклятым отщепенцам, в бирюльки с ними поигрывал… Вышинский нам доложил, что следователи из военной и гражданской прокуратуры собирались вам устроить очную ставку с троцкистом Зиновьевым и бывшим секретарем Медведя — террористкой и проституткой Фуфтиной. С Зиновьевым вы встречались в гостинице «Европа». Григорий Евсеевич потчевал вас в отдельном номере, а Фуфтина — известная ленинградская б…ь, ее дочери вы на фотографии дали свой автограф… — Он вдруг сменил тему — На всех языках много пишут и говорят о жестокости Ленина. Разумеется, я не могу позволить себе глупую бестактность защиты его от лжи и клеветы. Я знаю, что клевета и ложь — узаконенный метод политики мещан, обычный прием борьбы против врага. Среди великих людей мира сего едва ли найдется хоть один, которого не попытались бы измазать грязью. Кроме того, у всех людей есть стремление не только принизить выдающегося человека до уровня своего понимания, но и попытаться свалить его под ноги себе, в ту липкую, ядовитую грязь, которую они, сотворив, наименовали «обыденной жизнью».

— О содержании нашей беседы с Зиновьевым знали товарищи Маленков и Ежов, меня никто не предупреждал, что Фуфтина — террористка.

— Вы обязаны обо всех происшествиях информировать руководство. Ну что с вами делать? Так и быть, уговорим следователей, чтобы вас больше не тормошили.

— Спасибо, И. В.! Разрешите мне дочитать повесть Пильняка, чтобы иметь о ней представление. В библиотеке Большого театра исчезли все номера журнала «Новый мир» с этой повестью.

— Не советую засорять мозги разными говном. Скажите, как вы относитесь к Горькому?

— Мечтаю прочесть с эстрады «Старуху Изергиль» — один из самых сильных трагических рассказов в русской литературе. Великолепен его роман «Фома Гордеев», сильное впечатление на меня произвели его биографические повести «Детство» и «В людях», люблю пьесы «Егор Булычев» и «Мещане».

— Все, что он пишет, вы принимаете за чистую монету? Безусловно: Горький — человек с большими странностями. Никак не пойму: чужой он или наш? Трудно его до конца раскусить. Мы пришли к выводу, что писателей нельзя больше пускать за границу, они оттуда привозят плохие примеры. В молодости я был в некоторых странах, и знаете, ничего хорошего там не увидел. Порядок отсутствует, нет дисциплины, процветают хаос и анархия, и сейчас в Европе царит самое настоящее безвластие. До революции русские писатели, ученые, артисты, художники ездили в Европу и Америку на деньги царской казны. У людей вера была, жили в другое время, веру глубоко прятали, ее чтили, берегли. А нынче что? Кругом одни враги — предатели, массовая преступность, кулаки в землю хлеб закапывают, троцкистские собаки среди бела дня выстрелом в спину убивают первого секретаря Ленинградского обкома, повсеместный алкоголизм, проституция. Только путем железной диктатуры мы постараемся ликвидировать пороки нашего общества. Важную роль в этом деле сыграет чистка в рядах партии.

Сталину позвонили по внутреннему телефону, он со злостью сорвал трубку с белого «аппарата:

— Кто беспокоит? Калинин? Впустите, пусть пройдет.

Спросила:

— Что мне делать?

— Привыкайте, Верочка, к нашему закулисному раю. Сейчас увидите старого дурака, верховного попугая. У него рыло давно в пуху, мы на все его шалости по доброте душевной смотрим сквозь пальцы. Старое чучело не может жить без девочек. Если вам интересно, потом доскажу.

При виде Сталина подслеповатый Калинин, словно новобранец, стал во фрунт.

— Садитесь, Михаил Иванович, что новенького? Почему такой срочный приезд?

— И. В., откуда такая красавица в вашем теремочке?

— У вас, Михаил Иванович, ранний склероз. Вы не узнали Веру Александровну Давыдову, красу и гордость нашу, солистку Большого театра?

— Как же! Как же! — залепетал уязвленный Калинин, обнюхивая меня во всех сторон. Потом по-старо-модному приложился к ручке. — Очень рад вас видеть, приходите в гости, запишите телефончики домашний и служебные. Для вас мы всегда дома.

И. В. откровенно над ним издевался:

— Сначала сделал вид, что не узнал, а теперь в гости приглашаешь?

— И. В., сегодня по радио три раза передавали постановление ВЦИКа относительно детской преступности.

— Через неделю на моем столе должна быть сводка, сколько арестовано по всей стране преступников-подро-сгков. Им следует давать большие сроки и чтобы непременно работали. В природе не существует детских преступлений, во всем виноваты родители. В оборот возьмите печать и радио, предложите снять художественные и документальные фильмы о перековке. Вот нам и партийное поручение!

Калинин уехал. Сталин вызвал прислугу:

— У нас, кажется, имеется форель с жареным картофелем? Через 10 минут можно будет ужинать. — И. В. развеселился. — В приемную ВЦИК зашла просительница, иногородняя женщина, некто Нелидова. Михаил Иванович, проходя по коридору, узрел ее дочь, девочку 15 лет. Сложный вопрос решил в пять минут. Мать и дочь устроил в самый лучший номер гостиницы «Метрополь». Вместо того, чтобы показать девочке Москву, он привез ее на свою дачу и там изнасиловал. Мать оказалась дальней родственницей военачальника Егорова. Чтобы замять скандал, Калинину пришлось заплатить большую неустойку. А на днях нам сообщили, что всю семью Нелидовых — 13 человек — переселили из Томбова в Верхоянский край. Мы вынуждены были с ним объясниться. Теперь Калинин — пожизненная безропотная овечка. Вот как трудятся ученики и последователи творца и знаменосца революции великого Ленина!

— Товарищ Сталин, я горда вашим доверием.

— Не верил бы — не делился с вами.