Глава 1

  В Библии ангелы редко приходят с хорошей вестью. Они не всегда спасают от смерти, а являются и ставят перед фактом: «Ты умрешь». Или, если повезет: «Ты родишь спасителя». Они ни разу не спросили, готов ли на это человек. Просто уходят, распахивая свои огромные пары крыльев. Эффектно и эгоистично.  Порой я чувствую себя этим самым ангелом или, по крайней мере, схожей им. Вести, которые я приношу, очень редко хороши. Чаще они о смерти и размышлении о мире как таковом. Родители называют меня странной, но и назвали они меня, явно обрекая на это. Римма — римлянка, девушка из Рима. Мое имя старомодное, я ни разу не видела ровесницы или девушки младше с таким же именем. Меня назвали в честь отца. Поступок самовлюбленный. Из-за этого я часто чувствовала себя особенной.  Лежа на кровати, я понимаю лишь одно: ночь явно делает из меня философа. И ощущение, что меня преследуют, что некоторые вещи стоят не так, как я их оставляла, что воздух пропитан чужим запахом, — видимо, тоже. Это сводит меня с ума, и с ужасом я понимаю, что у меня на этом фоне паранойя вырастает до небес. И лишь небеса знают мой секрет: все это меня не особо пугает, а лишь разливает во мне смесь любопытства и интереса с диким дежавю. Такое уже, кажется, было. Но я не помню.

***

  Лежа в ванной, я размышляю все больше. Почему же Матвей купил мне эту квартиру? Неужели чтобы показать родителям, что я могу быть и под его опекой в этом старинном месте, наполненном такой историей, что у меня захватывает дух? А я любительница истории! Я мечтала поступить на историка, но отец решил иначе. «Логист, доченька, перспективнее. Историки бедны и, как художники, погибают в нищете» — вспоминаю я слова отца при поступлении. Я с детства грезила быть историком, и...  От размышлений меня отвлекает чуть слышный щелчок.  Мои пальцы дрожат, а глаза, как мне кажется, расширяются от ужаса. Я чувствую, как мои ногти впиваются в собственные ладони, а зубы — в нижнюю губу, так что я ощущаю соленый, металлический привкус крови, который явно выдергивает меня из состояния паранойи. Я живу так уже неделю. Мне кажется, кто-то в моем доме роется в моем белье, может, ставит камеры. Наблюдает за мной, как за зверушкой в зоопарке. Именно в эти моменты я перестаю ощущать себя ангелом. Даже потрескавшаяся плитка сейчас меня убивает. Любопытство с паранойей разливаются в моей груди тягучей черной жидкостью. Вдруг он, тот, кто преследует меня, вылезет из щелей? Кажется, что я опять чувствую этот тошнотворный запах собственного любопытства.  Осторожно выходя из ванной и закутываясь в полотенце, я стараюсь максимально бесшумно открыть дверь и, сделав это, замираю, будто ожидаю, что меня сейчас стукнут битой по голове и я потеряю сознание. А может, и умру. Я закусываю губу от этих мыслей и аккуратно бреду в ту комнату, откуда, словно, слышала этот щелчок, — на кухню.  Я люблю воображать, что у меня действительно есть сталкер. В этот момент в моей голове появляется фраза, которую я слышала где-то на просторах интернета: «Любовь — это что-то такое... Не мясо, но что-то кровавое». Эти мысли убивают и поглощают меня. Как же они мне нравятся... Наверное, кому-то я могу показаться странной или, может, конченой, но это мои тайные фантазии. Я прочитала кучу книг по этой теме, и меня это так завораживало, что я не могла оторваться. Я представляла себя героиней такого романа. Изначально во мне был лишь страх, а сейчас любопытство. Полагаю, это что-то схожее со стокгольмским синдромом.   Пройдя на кухню я не замечаю ничего нового. Обшаркиваю каждый уголок своей кухоньки, просматриваю даже под мусорным ведром — ничего нового. Все на прежних местах и ничегошеньки не изменилось. Постепенно паранойя уходит и сменяется облегчением. Я выключаю фонарик на своем телефоне и, с помощью фейс айди, включаю его сразу заходя в «Контакты» ищу номер, записанный как «Матя братик» с одним красным сердцем. Порой кажется, что мы что то большее, нежели брат и сестра. Да, сводные, но я не знаю как это правильно описать. Все же я предпочитаю верить, что я для него маленькая заноза в заднике и не сбывшаяся детская мечта — иметь младшую сестренку чтоб защищать от всех бед в этом мире. В свои двадцать шесть он не плох собой, у него есть доля в бизнесе от родного отца, от чего обеспечен. Я набираю его. Первый гудок, второй, третий...

— Да, малыш? — слышится чуть хрипловатый голос из телефона.— Приветик, Матвей. Занят? — спешно отвечаю я.— Малыш, для тебя я всегда свободен. Что хотела? Если ты опять хочешь поблагодарить за квартиру, то перестань. Это уже начинает раздражать.

  Пфф, за кого он меня принимает? Я уже смирилась с тем, что он мне ее купил.

— Не-е-ет! Ты сегодня приедешь ко мне? На могу привыкнуть оставаться одной в квартире, в районе... в Питере в конце концов!— Прости, нет, — его голос кажется таким, будто он обозлился. — В Питере ты не одна, я тоже тут. И, поверь, я не могу по первому твоему зову приезжать. Даже если сильно хочу. А ты знаешь, что я всегда хочу. Очень-очень сильно.— Ну Матя! А можно я тогда приведу домой... — я не успею даже договорить, как Матвей перебивает меня.— Через два часа буду, что тебе купить вкусненького?— Шоколадный пудинг. И захвати, пожалуйста, — я чуть смущаюсь, и, кажется, это слышно по моему голосу, — тампоны...— Прокладки лучше же, мне бывшая говорила.— У меня на большинство аллергия.— Понял.

  Он сбрасывает трубку. Козел.    В итоге часа полтора я одевалась, причесывала волосы и, наконец, готовила нам, конечно не праздничный, но сытный, ужин в виде пасты карбонары. М-м-м... Какой же аромат на всю кухню. Кажется, сейчас сорвусь и съем эту всю красоту без него... Еще около тридцати минут и он придет и я смогу наброситься на свою прелесть. Обычно я не готовлю и не ем особо, но когда приходит Матвей я хочу показывать ему свою самостоятельность и готовлю. Но он, естественно, найдет способов двадцать придраться.   В моей комнате раздался грохот и я вздрогнула. Моя ваза со цветами от Мати упала? А от чего?  Влетая в комнату я вижу все на своих местах, только тюль, что отгораживала мою комнату от балкона немного развивается будто на ветру, но ни окно, ни дверь на балкон у меня не открыты. Губы сами невольно сжимаются, а сердце меж ребер, кажется, готово выскочить наружу из моей груди. Я очень медленно подхожу к своей любимой вазе и смотрю на неё, отсматриваю со всех сторон. Так же делаю со цветами. Ничего не произошло...  Наверное Матвей был прав. Я — сумасшедшая.   Моя входная дверь издает характерный звук отчего открывается. Быстрым шагом я оказываюсь возле неё и обнимаю Матвея.

— Матя! Я соскучилась. Как дела на работе? Туристов много? — Я тоже соскучился, — обнимает он меня в ответ — В туризме много туристов не бывает, ты же знаешь, маленькая. Как ты тут без меня? Что приготовила?— Карбонару. Уже думала наброшусь на неё без тебя. — честно признаюсь я отстраняясь. Матвею явно не нравится такой жест, я вижу как его жевалки на лице ходят, но он молчит.

  Мне часто хотелось возненавидеть Матвея, возненавидеть каждую его клеточку и каждую его мысль, но я понимала и понимаю что он — единственный тот человек, что действительно верит в меня. Он верит, что я могу жить самостоятельно, верит, что я перерожденный историк и видит мои глаза, видит мою душу. Да, порой он мне кажется странным: чересчур заботливый, нежный, милый, но он любит меня. Мы — две половинки одного, даже не смотря на то, что сводные. Я очень рада, что он появился в моей жизни. Если бы не он — я бы гнила с отцом в нищем районе Пскова. Именно он познакомил моего отца со своей матерью. Они начали стараться друг для друга и появились деньги, квартира в центре города. А потом Матвей забрал меня в Питер, купил квартиру на Владимирской. Я очень ценю это, он мне действительно родной, не смотря на то, что я — Раскольникова, а он — Миронов.

***

  Сумрак балкона скрывал хищника в своей сути. Человек, что олицетворяет типичную тьму по виду смотрит, спрятавшись за балконную дверь, на то, как кудрявая девушка с волосами до поясницы обыскивает всю свою комнату, а после подходит и берет вазу с цветами в руки. Подсматривает каждый её жест. Худые пальцы скользят по фарфору, а после по лепесткам красных роз, что дарят только любовники своим избранницам, если так можно сказать. Эти её движения... Они наполнены страхом и каким то неизвестным человеку следящему интересом. Они были полны какой-то лихорадки.  Слышится звук открывающейся двери и девушка уходит забыл про все страхи. Полонский, тот самый неизвестный человек, лишь хищно улыбается. Он знает, кто это. Он знает, что сейчас поселяется такой же страх Римме, какой поселил бы архангел обычному смертному люду всего за одну минуту. Он добьется своего. Мечтает видеть как её кудри будут небрежно струиться на подушке, а он будет нашептывать всю ту грязь, которую вынашивал в своей темноволосой голове так долго.