2

  Я, будучи человеком религиозным, считаю, что самое громкое существование Бога — это тишина. Поглощающая изнутри так, что в ушах звенит от отсутствия какого либо звука. Хотя, иногда кажется, от его смеха. Такого громкого, заливистого. И мне почему то кажется, что он говорит голосом моей сестренки, Есенечки моей... Если бы Его не было, мир был просто пустым. Не было бы нас, не было бы животных, не было бы даже самого мира как такового. Фрейд говорил, что религия — обычный невроз, считай — ненужная и вовсе вещь. Способ справиться с ужасами бытия. Удивительно, что именно она и позволяет мне держаться на плаву. Раньше, лет так в пятнадцать, я думал — Бог общается с нами на языке боли и крови, в сейчас же... он общается с нами на языке молчания. Часто доказываю людям, что когда им хорошо — они забывают о Всевышнем. Когда плохо — они кричат «за что ты так со мной?! За что?!». В этих криках вся сущность грязного и греховного существа человека. Мы, как вид, ничтожны, и лишь Он может нам помочь. Я каждый день молюсь богу, чтоб этот Миронов заплатил своей душой. Не выходит. Я уже год слежу за тем, как он относится к своей сводной сестричке. Так же, как к моей. Ну и чмо он конечно. Я решил ему показать, как я чувствовал себя. И он это получит.

***

— Боже, тебе не надоело? — вытаскивает Полонского из размышлений тоненький голосок, — Тимур, алло! Я для тебя пустое место? Зачем ты мне тогда заказал такси?!— Кира, молчи, а... — В смысле молчи? Полонский, ты меня не любишь?! — Тупые вопросы, — По парню можно понять, что он сильно раздражен, бледная, обычно, кожа покрывается красным раздражительным окрасом и тянется ко лбу. Конечно, кому бы понравилось, что бывшая девушка слишком много говорит глупостей. Однако, справедливости ради, он сам ее позвал. Он сам ей оплатил такси. Он сам сказал ей раздеваться.— Ну Тимми... — её пальцы аккуратно касаются скул, а губы нежно проводят мокрую дорожку от подбородка, до линии челюсти. — Я соскучилась, милый.— Я тоже по тебе скучал.  И он срывается. Прижимает девушку к себе, поглаживая её ягодицы и мокро целует шею, оставляя на ней засос. Девушка стонет. Слишком притворно, слишком фальшиво, слишком громко, слишком развратно, слишком...   Он толкает её на кровать — она падает, раскинув руки, уже готовая. Он не прижимается к ней, как это положено, целуя, не ложится рядом и даже не стягивает с себя одежду, что сейчас казалась для него и спутницы слишком неуместными. Он пятиться назад, к двери из этой комнаты. Кира даже не задается вопросами, а лишь вымученной вздыхает с шепотом: «Как же ты меня бесишь уже...». В её глазах сначала было недоумение, а потом злость.— Прости, я не могу спать с актрисой погорелого театра.— Иди к черту. И вызови мне такси. — Девушка встает и начинает одеваться. Пятый раз за месяц это повторяется. на этот раз она была не в платье, офисном костюме и не, даже, в джинсах, а просто в домашней пижаме. Настолько она хотела его. Настолько он не хочет её.

***

  Я просыпаюсь рано утром от того, что мне жарко. Чья-то горячая рука лежит на моей талии и прижимает меня к себе так, что мне становится дурно. Эта рука тяжелая. я вглядываюсь в неё: накаченная, с венами, смуглая кожа обтягивает их и мышцы... Я поворачиваюсь и вглядываюсь в лицо обладателя этой прекрасной руки. Это Матвей. Сейчас он выглядит уязвимым: впалые щеки, ямочка на подбородке, раскрытые тонкие губы, длинные ресницы и круги под глазами. Эту картинку завершают пряди темных волос, спадающие на глаза. Он такой обаятельный сейчас. Я опускаю взгляд вниз и вижу кадык на шее, ключицы, накаченную грудь. Все остальное скрывает одеяло и я не понимаю, рада ли я этому?   Пытаюсь вспомнить как он тут оказался. Я ведь не звала его спать с собой? По-моему, нет. Он мне что-то рассказывал про туристов, акции и я отрубилась прям на кухне за чашкой чая. больше я не помню ничего.   Осторожно, стараясь не дышать, я выскальзываю из под одеяла, из под его руки. Он не заметил. Или притворился? Если Честно, я не знаю. В комнате стоит полумрак, шторы завернуты и лишь тонкая полоска света выбивается из под тюля. Я нащупываю почти ватными ногами, стопами свои мягкие, как облака, тапочки и бреду, как в трансе, в ванную комнату.  Вода почти что обжигает мою нежную кожу, словно она хочет забраться под неё или залезть в сами поры, стать частью меня. Я стою под струями и пытаюсь смыть с себя это утро, его руку с моей талии, его дыхание в затылок, мои мысли в конце концов. А вдруг он видит во мне не сестру, а женщину? Бред, конечно, но а вдруг? Я тру свою кожу мочалкой до красноты, будто я смогу смыть с себя это чувство, что что-то все таки не так. Кажется, оно несмываемое. Выключая воду я остаюсь в тишине, которую нарушает мое дыхание. Заворачиваюсь в огромное белое полотенце вылезая из ванной и смотрю на себя в зеркало: красные глаза с разными радужками, голубым и карим, прилипшие длинные закрученные пряди к моим щекам.

— Кто ты? — спрашиваю я у отражения. Оно молчит.

  Когда я выхожу из ванной комнаты Матвей уже не спит. Сидит на моей кровати в одних своих боксерах, открывая вид на все его подкаченное тело. Смутившись своим мыслям, я отрываю от него глаза и смотрю с пол пока бреду к своему шкафу.

— Доброе утро, маленькая.— Доброе.— Ты знала, что пинаешься во сне? — Этот вопрос выбивает меня из колеи. Он видит это и усмехается. Смотрит на меня исподлобья, обнажает ряд своих зубов, клыки.— Что? В смысле?— Этой ночью ты заехала мне ногой по ребрам. Было больно. — Ты не спал? — сжимаю край полотенца и губы вместе с ним.

  Молчание слишком долгое.

— Спал, — наконец говорит он, — но твоя прекрасная нога между моих ребер меня разбудила.

  Я киваю. Он встает, потягивается, подходит ближе и обнимает, пока я рыскаю в белье.

— Я заказал нам завтрак. Ты же любишь сырники? — шепчет он на ухо.

  Будто нехотя он вздыхает и отпускает меня выходя из комнаты. Я судорожно выдыхаю и наконец начинаю одеваться. Белье, домашние шорты, свободная футболка. Она еще от мамы. Я слышу, как он включает чайник и открывает дверцу навесного шкафчика в поисках чая, турки или кофе.  На кухне я вижу как Матвей варит кофе. Вкусный и притягательный аромат кофейных зерен заволакивает мое сознание и я подхожу, обнимаю его за крепкий торс и кладу лицо где то между лопаток. Он вздрогнул. Ха, наконец-то он испугался моих действий, а не наоборот.

  Дзынь.

  Это домофон. Я вздрогнула и в моих глазах потемнело. А вдруг это мой мучитель и мой спаситель от серых будней? Он пришел сюда? Он хочет меня взять? Убить? Надеюсь это так. Отстраняюсь от Матвея и он видит мое состояние.

— Маленькая, ты чего? Это же курьер.— Да... Забей.— Что с тобой?

  Я игнорю отводя взгляд. Действительно, что со мной? Что я могу ему сказать? Что я мечтаю, чтоб это был не курьер, а он? Тот, кто следит за мной? Что я боюсь и хочу этого одновременно так, что низ живота скручивает от приятного ощущения?   Матвей уходит. Я слышу звуки шагов, нажим кнопки, открывающуюся дверь и разговор с курьером. через пару минут матвей уже распаковывает пакет. Там сырники, круассаны и тосты с красной рыбой, авокадо и еще чем то, что я не могу разобрать.

— Приятного аппетита, параноик. — Он выдыхает это чмокая меня в щеку.

  Едим мы молча. А потом звонит мой телефон. Отец. Отвечаю на звонок и вижу его в компании своей мачехи — матери Матвея и, по совместительству, полной противоположности моей мамочки. Он улыбается, появляются ямочки на щеках, а кудрявые темные волосы с проседью падают на лоб, она же облизывает свои пухлые губы и приглаживает зализанные назад светлые волосы.

— Как ты там, Риммуся? — спрашивает мачеха.— Все хорошо, Лидия Михайловна.— Доченька, ну я же тебе теперь мама!— Как ваши дела? — не хочу я говорить о маме и семейных узах. Не в присутствии Матвея. — Ой, Риммусь, не поверишь, твой папа нам собирается... — её прерывает отец.— Дорогая, это секрет! — она смущенно улыбается.— Ясно.

  Тут подходит Матвей сзади. Его руки мягко ложиться на мои плечи, текут к ключицам, а его губы нежно касаются моей макушки.

— Привет, мамуль. — усмехается он дыша моими волосами. Лица родителей в эту же секунду меняются. Становятся бешенными.— Матвей, отойди от неё. — говорит отец. матвей послушно это делает.— Мы тебе потом позвоним. — строго говорит мачеха и звонок сбрасывается.— Чего это они? — спрашиваю я у Матвея.— Не знаю. Хотя нет, знаю, им всегда что то мерещиться. — он бледнее, чем обычно.

  Через пол часа его беготни по квартире в прихожей он нежно целует мне щеку, надевает куртку и уходит. Дверь закрывается, я слышу шпаги в подъезде, звук лифта, а потом — тишина.   Я возвращаюсь в ванную, стягиваю с себя одежду вместе с бельем. Оглядываю свое тело: небольшая грудь с темными розоватыми шариками, бледная кожа на теле, которая не сочетается со смуглой на лице, тонкие руки, ребра, достаточно большие бедра. Тело как тело, ничего особенного. Много шрамом от детских падений, глупостей и, даже, от больницы. Поворачиваюсь боком, потом спиной. проводу своей холодной ладонью по талии. Его рука сегодня лежала здесь. Веду ниже, к выбритому лобку. Потом снова высоко, задеваю ребра и грудь, поднимаю руку. Я вижу, как натягивается моя кожа на всех косточках, будь то ребра или позвонки. снова отпускаю руку. На свои ягодицы.  Интересно, что видят окружающие глядя на меня? А Матвей? Сестру или женщину? А, может, просто тело, которое можно обнимать, когда оно рядом? А тот, другой, который следит? Он видит на мне бледную кожу, родинки или просто сексуальный объект?

— Тебе нравится? — зачем то спрашиваю у отражения. Зрачки огромные, — Нравится смотреть на меня? Нравится смотреть на мое тело? — я скалюсь в улыбке.       Я, словно очнувшись, накидываю на себя всю одежду обратно стараясь не смотреть в зеркало. Иду на кухню и там сажусь на подоконник обхватывая свои колени в объятии.   Матвей говорит, что заботиться обо мне. Что он ценит меня. Что всегда мечтал о младшей сестренке. Верю ли я ему? Не знаю. Скорее да, чем нет. Но почему его руки всегда оказываются на моей талии? Почему его взгляд такой хищный, когда он смотрит на меня? Почему, в конце концов, родители смотрят на нас с ужасом? Почему они против моего переезда сюда, поближе к нему? Может, они видят правду, которую не хотят видеть мои глаза? А может правда в том, что я ничего не чувствую, когда он так делает? Ни страха, ни отвращения, ничего кроме пустоты и странного любопытства: а что будет дальше?   Поступки или слова? Что важнее в его случае? Что важнее в случае того, кто за мной следит?  В итоге, как по мне, все это слова бессмысленны, хотя, возможно, я чего то и не понимаю и опьянена этим страхом, что бурлит в крови подмешивая себе в коктейле порцию любопытства как некий наркотик, пожирающий мое тело изнутри.